«Эта острая боль свободы»

Было бы очень жаль, если бы и эта книга вызвала у тех, кто называет себя правыми или всего лишь консерваторами, безудержный восторг, а у тех, кто называет себя левыми или всего лишь прогрессистами, неодолимое отвращение. И те и другие могли бы извлечь из этой книги немало полезного. Лишь пролистав 99 страниц, я нахожу слова, кое–что объясняющие, звучащие по меньшей мере как сомнение автора в собственной правоте: «Пожалуй, нет ничего более бесперспективного, чем попытка сравнить жизнь двух противоположных систем — тоталитарной и демократической. Как ни бейся над этой проблемой, она не становится понятнее. Выводы, к которым приходишь, одновременно и верны и неверны. Мне не удалось даже подыскать подходящую к этому случаю метафору». Не следует забывать — Буковский является жертвой послесталинского террора. Двенадцать лет, проведенные им в тюрьмах и лагерях, сделали из него эксперта в этой области, сведения которого почти неопровержимы. Он опубликовал интереснейшие подробности о лагерной жизни, а также результаты анализа условий в местах лишения свободы, проделал это остроумно, с большим сарказмом; незабываемы его публикации о всевозможных пытках, которым подвергаются пациенты психиатрических клиник; тем, кто вздумает усомниться в их истинности, следовало бы вспомнить о предыдущих волнах эмиграции также из других стран, например, из Аргентины, а также о нынешних, о пытках в Турции, в Чили. Беглецам, эмигрантам и изгнанникам с трудом удается уверить людей в справедливости их сообщений, к тому же их рассказы получают подтверждение порой с опозданием, а зачастую простослишкомпоздно. Горькие сообщения и результаты исследований Буковского не должны были бы отвергаться, игнорироваться и теми, кто называет себя — может быть, вполне искренне — «друзьями Советского Союза», кто становится жертвой обмана во время поездок в СССР в составе делегаций или попадается на удочку лести и возвращается домой ослепленный. Буковский прав, оценивая такого рода явления саркастически, и все же ему следовало бы знать, что ни один политический беженец не был выдан Советскому Союзу после 1946 года, тогда как Турции их выдают и по сей день. Буковский переоценивает число подобных «друзей Советского Союза», равно как и их влияние. Разумеется, не приходится отрицать, что Советскому Союзу до определенного момента и в определенной степени удавалось подкупать какую–то часть интеллектуальной элиты Запада, но повинны в этом в определенной мере именно литераторы вроде Буковского, которому хватает такта, чувств и аналитических способностей, даже если он и не в силах подыскать метафоры для сравнения — а кому бы это удалось, — чтобы не оценивать все проблемы и конфликты некоммунистического мира лишь путем противопоставления их советской действительности. Взять, к примеру, бунтующих, непокорных студентов — конечно, в Советском Союзе их бы всех пересажали и, скорее всего, подвергли всяческим преследованиям — но здесь этого не произойдет, если они, разумеется, не живут в Мексике, Чили, Гватемале, не говоря уже о Гаити. Свободаестьсвобода, и острую боль свободы, о которой Буковский на некоторых страницах своей книги говорит с огромной убедительностью, эту острую боль свободы приходится ощущать в государствах с парламентским строем как раз тем, кто находится у власти. Свобода причиняет боль тому, кто ею обладает, а свобода, которой пользуются, например, участвующие в демонстрациях студенты, причиняет боль тем, против кого она направлена, — парламентариям, зачастую дремлющим на заседаниях и пресыщенным, а также их правительствам.

«Кое у кого из читателей может возникнуть впечатление, что я всерьез отношусь ко всем этим «измам», что я защищаю капитализм и считаю его панацеей от всех зол. Это, разумеется, не так. Я лишь вижу, что среди тех, с кем я общаюсь, социализм пользуется большой симпатией, воспринимается как нечто хорошее. В сущности, никто точно не знает, что такое социализм. Существует ровно столько же социализмов, сколько и социалистов, и меня возмущает, что столько людей в мире верят, будто можно решить все проблемы в результате простого преобразования общественных структур». С этим заявлением можно согласиться, особенно если внимательно прочитать еще одну выдержку из книги: «Может, мы, жившие при социализме, все — обжегшиеся на молоке, все — пуганые вороны. Может быть, настоящий социализм — это нечто совсем иное, может быть, он стремится к иным результатам. Но мы констатируем гибельную схожесть человеческих характеров, ошибок и экспериментов, и наша озабоченность все растет и растет». И с этим можно было бы с некоторыми оговорками согласиться — во всяком случае, в Советском Союзе так и не создали нового человека, человек остался все тем же, старым — он подвержен коррупции, дает взятки, — но хотелось бы спросить, чего же следует ожидать отстарогокапиталистического человека, который никогда не находился во власти социалистической мечты, утопии или хотя бы иллюзии, ждать от жертв этого общества — да и на что им надеяться, что им можно предложить? Модель общества, созданную на Филиппинах, в Парагвае — а может, на Гаити? Чего хотел добиться Агостиньо Нето476в Анголе, Фидель Кастро — на Кубе? Ни тот, ни другой не стремились создать советскую модель общества — да, они мечтали о некоем демократическом социализме — но именно он, именно такой социализм ине имеет правана существование, именно его и не может быть на земле, и потому они, не желавшие гологонеприкрытогокапитализма, были загнаны в советский лагерь— иименнокапиталистами, антикоммунизм которых — не мировоззрение, а заразная болезнь. Очень жаль, что столь многие советские эмигранты и изгнанники столь мало видят проблем и конфликтов за пределами стран Восточного блока. Мое уважение к Буковскому, к его судьбе и его прежним публикациям, к его саркастическому складу ума слишком велико, чтобы я мог некритически и бесстрастно воспринимать все, что бы он ни сказал в политическом споре, критикуя Запад. Да найдется ли у нас вообще человек, который хотел бы построить социализм советского образца, — сомневаюсь, чтобы и те несколько сотен членов коммунистических партий на Западе, что ознакомились с эмигрантской литературой — внутренне, может быть, покраснев или даже содрогнувшись, — стремились бы к установлению в своих странах строя, аналогичного советскому. Им пошло бы на пользу чтение книг Солженицына, Евгении Гинзбург477, а также Буковского и многих других — но там, где Запад подвергается анализу и ему дают всяческие советы, эти книги становятся очень неприятными, надменными и высокомерно–снисходительными. Слишком бойкая критика, которой авторы подвергают Запад, вызывает у читателей недоверие к тому, что они рассказывают о Советском Союзе, а вовсе не то, что эти авторы хотят сообщить о нем. А это уже трагично. Подлинной опасности, исходящей от советской пропаганды, от ее империалистических намерений, угрожает опасность остаться незамеченной, если проблемы Запада будут довольно циничным образом изображаться как пустяковые, не стоящие серьезного внимания. В том, что эмигранты и изгнанники из стран с основанным на терроре политическим устройством встречаются друг с другом только в споре, только в конфронтации, есть что–то трагическое, даже роковое, — взять, к примеру, беседу между турком, профсоюзным деятелем, быть может, даже коммунистом, и человеком, обжегшимся на реальном социализме, как справедливо называет себя Буковский. Почему они не могут обойтись без взаимных оскорблений и обвинений? Действительно ли одному из собеседников, тому, кто лишь с превеликим трудом вырвался из рук палачей реакционной военной диктатуры, кто стремился изменить политическую систему в Турции, угрожает система, подобная существующей в Советском Союзе? Вопрос, однако, заключается в том, чеготребуетот человека такая система, какой выбор оставлен ему, а такой выбор возможен лишь в том случае, если один из спорящих попытаетсяпоставитьсебя на место другого и не обвинять его лично в преследованиях и пропаганде. Что стоило Буковскому, наделенному столь богатой фантазией, вообразить себе, что в 1942 году он родился не в Москве, а в Манагуа, что всю свою жизнь он прожил под властью Сомосы, среди лишенных привилегий слоев общества, при кровавой диктатуре, против которой восстают даже консерваторы? Разве говорил бы он тогда столь же высокомерно–снисходительно о «тривиальной диктатуре в маленькой, никому не угрожающей стране»? Разве пятьдесят тысяч жертв — это тривиально и тривиально ли то, что диктатурапродаетна международном рынке пожертвования, полученные страной после катастрофического землетрясения? Можно ли назвать тривиальным то, что ежедневно в мире умирает от голода сорок тысяч детей, да хотя бы всегоодинребенок — виноват ли в этом надвигающийся, скрытый или господствующий социализм? Так русский гигантизм с помощью извращающей понятия диалектики придает относительный характер страданиям, нищете, горю, смерти и жизни в некоммунистическом мире.

Буковский делится весьма глубокомысленными наблюдениями — он пишет о той самой «острой боли свободы», которую должен испытывать каждый, прибывающий на Запад из Советского Союза, в особенности после двенадцати лет заключения, о потребительском рынке, о рекламе, о «паблисити»; но вправе ли он говорить о «непрерывном празднике или ярмарке» и утверждать:«Беззаботность —вот, пожалуй, самое верное определение царящей здесь атмосферы»? Такое, пожалуй, можно сказать лишь о двух–трех улицах в районе Цюрихского вокзала, где фланирующие гуляки заняты не покупкой необходимого продовольствия и одежды, а «шоппингом» — куплей как таковой — от скуки, пресыщения, не зная, что делать со своими деньгами, а не потому, что они ощущают острую боль свободы в своей груди. В связи с попыткой анализа условий жизни на Западе слово «беззаботность» становится тем, чего Буковский не нашел, — метафорой, заставляющей призадуматься тех, кто с восторгом воспринял книгу Буковского как триумф антикоммунизма. Буковский совершает ту же ошибку, что и иной приехавший в Советский Союз, которого из специально подобранного роскошного отеля ведут показывать специально подобранные достопримечательности или на дискуссию со специально подобранными чиновниками. Является ли беззаботность — что особенно подчеркивает Буковский — признаком западного мира? Признаком, характеризующим Францию, Перу, Филиппины, США, Федеративную Республику? И был ли страх перед социализмом единственной заботой Запада, буде таковую можно было обнаружить? Или там бытует страх за собственную систему, обнаруживающую свою непрочность, за систему, которой грозит опасность зайти в тупик — колоннами бесчисленных нулей многомиллиардных сумм, называемых долгами? И когда Буковский, глядя на изобилие игрушек и широчайшие возможности для детских игр и развлечений, существующих на Западе, горько констатирует: «По сравнению со здешними детьми и подростками у нас никогда не было детства», — эта горечь звучит убедительно, в нее веришь, но не вызвана ли она лишь нехваткой электронных и прочих технически оснащенных игрушек, и знает ли он о миллионах детей, уже на первом году своей жизни превращающихся в стариков и умирающих стариками, так и не изведав детства?

А какое детство у детей в трущобах городов–гигантов Северной и Южной Америки? И неужели их лишает детства именно тот самый грозящий своим приходом коммунизм? Сокрушенно покачивая головой, Буковский отмечает, в какое жалкое состояние привели свои жилища обитатели трущоб больших американских городов, — ничего не скажешь, в некоторых городах — например, Нью–Йорке, Чикаго, Бостоне — дело обстоит именно так, хотя тут следовало бы еще поговорить о владении собственностью, — но настоящие, действительно гигантские трущобы — в Лиме, в Мехико, в Каракасе, почти во всех южноамериканских больших городах, где хижины возводят из картона и жестянок; так кто в этом виноват: жители трущоб или грозящий своим приходом коммунизм? Я повторяю: мое уважение к Буковскому слишком велико, чтобы я мог согласиться со столь поверхностными, столь чудовищными утверждениями. Совершенно ошибочны, легкомысленны находящиеся на грани циничной клеветы и такого рода утверждения: «Больной обвиняет в своей болезни здоровых; бедняк, естественно, ищет виновных в своей бедности среди богатых. Речь идет о чисто детском, инфантильном эгоцентризме и столь же инфантильном нежелании ограничивать себя хоть в чем–нибудь». Знает ли он о тех самоограничениях, с которыми вынуждены мириться две трети человечества? То же происходит, когда Буковский полагает возможным утверждать, будто мы здесь, на Западе, забыли милосердие, долг, повелевающий заботиться о страждущих, — как же им помочь, ведь охваченные «инфантильным нежеланием» бедняки не хотят ни в чем ограничивать себя! — когда он таким образом считает себя вправе утверждать, что милосердие здесь передоверено исключительно государству, и пишет: «Это не мое дело, в конце концов, я плачу налоги. Моральная обязанность помощи бедным превратилась в юридическую обязательность». Так что следует ли помогать бедным, этим инфантильным эгоцентрикам? Неплохо было бы Буковскому самому посмотреть или послушать, как происходит сбор пожертвований — а такие кампании устраиваются по нескольку раз в неделю, — без всякой юридической обязанности. Обвинения, выдвигаемые им, не только легкомысленны и поверхностны, более того, они граничат с цинизмом. Жаль, что такой интеллигентный человек, проживший такую трудную жизнь, способен на подобные «перекосы»; он должен был бы понимать, что острую боль свободы, которую он так проникновенно и убедительно живописует, испытывают и те, кто всю жизнь жил в атмосфере этой свободы.

Совершенно объяснимо и понятно, что те, кто жил в условиях реального социализма, не переносят самого слова «социализм», но разве так уж трудно понять, что те, для которых реальное христианство на протяжении столетий означало капитализм и эксплуатацию, с трудом переносят само слово «христианство», что такие христиане, пожалуй, лишь сейчас, когда некоторые деятели церкви начинают заботиться не только о защите власть имущих, получили свой шанс, обрели жизненные перспективы — кстати, именно благодаря тем епископам, монахиням и священникам, которые постоянно подозреваются в симпатиях к коммунизму? У Чеслава Милоша478, который, конечно, освобожден от таких подозрений, в книге «Западно–Восточная местность», там, где речь идет о Литве, я недавно прочел: «Эпопея распространения христианства в значительной степени явилась эпопеей убийств, насилия и бандитизма, черный крест надолго остался символом несчастья, худшего, чем чума».

Буковский справедливо сетует на то, что и предостережения, и произведения эмигрировавших советских писателей не везде встречают полное понимание; а не вызвано ли падение доверия к их сообщениям о состоянии советского общества теми легковесными суждениями, которые они выносят о нашем мире? Это уже не наивность, это просто слепота, если вообще не цинизм, когда Буковский называет усилия американцев по созданию системы обороны «робкими»; когда он утверждает, что политика США не носит агрессивного характера, когда он упрекает американских политиков в нерешительности и прагматизме, а развивающимся странам более или менее откровенно рекомендует придерживаться стабильных диктаторских режимов правой ориентации. «Люди, выросшие под властью «стабильного диктатора», всего этого не понимают и в своем революционном порыве вообще не способны это понять… Для них по одну сторону находятся «плохие» американцы, по другую — «хорошие» советские коммунисты». Так упрощенно не рассматривают эту проблему ни революционеры, ни жители стран, в которых установлены «стабильные диктатуры», — даже филиппинские коммунисты не хотят создать систему по образу и подобию Советского Союза — они хотят создать другую систему, отличную от той, во главе которой стоит «железная бабочка». И советы, предостережения и проповеди советских литераторов, рекомендующих им согласиться с диктатурой «железной бабочки» на том основании, что она якобы предпочтительнее советской модели, не принесут им никакой пользы. «Стабильные диктатуры» стабилизируются с помощью непрестанных усилий США — и эта помощь предстает перед народами этих стран исключительно в виде агрессии. При этом их мало утешает отпугивающий образ советской диктатуры. Буковский обесценивает свой анализ советской системы, предлагая в качестве альтернативы ей стабильные военные диктатуры. Голодная смерть, нищета, пытки представляют собой более прямую угрозу населению, чем отдаленное подобие сталинского режима.

Все же Буковский описывает некоторые случаи, когда в советской системе сохраняется человечность: в обращении с престарелыми, например; он также сообщает удивительные вещи о дискуссии во Владимирской тюрьме, где лишь один из участников спора высказался за смертную казнь партийным руководителям.

Остроумно, глубоко и метко анализирует он одну из особенностей нашего западного мира, которая совершенно непостижима для советского литератора и приводит его в полное замешательство, — да так оно и должно быть, — даже самым способным, самым проницательным, самым одаренным аналитикам из их числа с трудом удается понять, что издательства в нашей общественной системе по необходимости таковы, какими они не являются в Советском Союзе: это коммерческие предприятия, поставившие себе задачей осуществление идеалистических целей в труднообъяснимой форме — в виде публикации книг. Дело в том, что книги нужно, просто необходимо поставлять нарынок —и продавать там; это уму непостижимое явление, непостижимое не только для литераторов из социалистических стран, где тираж издания, в большинстве случаев зависящий от распределения бумаги, определяется не коммерческими, а политическими соображениями; где санкционируется издание мемуаров Брежнева гигантскими тиражами, чтобы потом они пылились на полках, — где любая книга, обещающая хоть что–нибудь, выходящее за рамки приевшейся партийной «жвачки», моментально расхватывается и жадно «проглатывается» читателями, — где нет свободного рынка.

Видя перед собой почти необозримую массу публикаций, но не имея ни малейшего представления о том, во что обходится публикация одной книги, Буковский обижен и удивлен, узнав, что издательство рискнуло издать лишь 7,5 тысяч экземпляров его книги, и не подозревает, что некоторые издатели были бы рады возможности продать хотя бы 3 тысячи экземпляров книги, которую не только они, но и критика считает хорошей. Это все не укладывается в голове, все это почти непостижимо — даже для тех, кто живет в этой системе, — но и это одно из проявлений тойсвободы,которая порой ощущается как острая боль.

Кто хоть раз изведал, сколько трудов, сколько — часто многолетних — усилий великого множества общественных организаций и частных лиц требуется затратить, сколько необходимо послать писем и телеграмм, так и оставшихся без ответа, чтобы устроить выезд из Советского Союза всего лишьодногочеловека, тогда как погрязшие в рутине, облеченные властью чиновники, мающиеся от скуки на государственной службе, бодро разъезжают из страны в страну с тугими от командировочных сумм карманами, — тот не строит себе никаких иллюзий относительно советской системы, держащей гражданские права человека на нищенском пайке, дабы при случае, торгуясь за ничтожную крупицу их, заломить цену подороже. Что производит благоприятное впечатление в книге Буковского, так это отсутствие в ней патетически–религиозного тона. Лишь однажды он упоминает о христианстве — когда речь заходит о том, как христиане хотели добровольно раздать свое имущество. В Деяниях апостолов рассказывается об Анании и Сапфире479, которые утаили от общины часть денег и были за это наказаны внезапной смертью. То, что большинство эмигрировавших советских литераторов остановились в своем отношении к ненавистной для них системе на уровне простых рефлексов, — не только достойно сожаления, это настоящая трагедия — впрочем, они имели бы право на такую позицию, если бы не допускали легкомысленных высказываний в отношении проблем, стоящих перед Западом.

Хотя Буковский и заявил со всей убежденностью о невозможности подыскать надлежащую метафору, он все же нашел несколько метафор: одна из них означает беззаботность, другая — вредоносность государства всеобщего благосостояния, за которое в ответе должны быть эти проклятые западные социалисты. Почти бестрепетно он — едва избегнувший ужасов тоталитарной системы — рекомендует установление «стабильных диктатур», то есть систем, о тоталитарных ужасах которых ежедневно слышишь на каждом шагу. Людям, которым приходится жить на Гаити, видно, не скоро представится возможность ощутить «острую боль свободы», пока США и впредь будут содействовать стабилизации положения знаменитого Бэби Дока480, откровенного борца против коммунизма. Печально, что интеллигентные, обладающие умом и чувствами, способные понимать и анализировать литераторы, перенесшие столько страданий, могут проявлять такую слепоту по отношению к страданиям, смерти и голоду, существующим в некоммунистических странах. «В сущности, никто не знает, что такое социализм. Существует столько же социализмов, сколько и социалистов», — пишет Буковский. В этом он, пожалуй, прав. Но нельзя не согласиться и с продолжением этой фразы: «Может быть, настоящий социализм — совсем другой и стремится к другим результатам».

1983