Отчетливее всего диктатор во мне проявляется в обстоятельствах самых мирных, когда я, скажем, гуляю; устав, я начинаю желать, чтоб прямо там, где меня застигла усталость, появилась скамейка; хорошо, если б я мог приказать, чтоб она тут появилась; хорошо бы, чтоб там, где меня застигла усталость, появилась не только скамейка, но также чай или кофе, именно здесь и немедленно! Ох уж это нетерпение! Вот, думаю, что прежде всего отличает диктатора. Достаточно, чтобы телефон оказался занят, и мое нетерпение возрастает до такой степени, что я становлюсь опасным; будь моя власть, я бы тотчас прервал (приказал бы прервать!) идущий там разговор. Дорогу достойному! К счастью, существует контроль, внутренний и внешний; внутренним контролем может быть ирония, но ее недостаточно, она слишком приятна, этакий лимонный сок, тут скорей уместна сатира, нечто вроде соляной кислоты: надо представить себе пейзаж, сплошь заставленный скамейками, ни травинки не осталось, только служители с термосами мечутся туда–сюда; путаница перерезанных телефонных кабелей, куча перерубленных гордиевых узлов.

Куда важней контроль внешний, тут уже нет ничего эстетического: представить в карикатурном виде себя самого все–таки несомненно приятней, чем видеть себя окарикатуренным в глазах других: суетливый комик, спешащий первым схватить газету, человек–государство, желающий быть одновременно властью законодательной, исполнительной, да еще какой–то третьей, и не подчиняться никакой конституции; Гитлер и Чаплин, соединившиеся водномГитлере448— тут поможет лишь насмешка, —со стороны,и надежда, что она заденет диктатора. Бывают ли усмехающиеся диктаторы? Терпеливые диктаторы, которые не рубят, а пальцами распутывают гордиевы узлы? Наверное, терпеливые, усмехающиеся сами над собой диктаторы перестали бы быть диктаторами. Диктаторы ничего так не боятся, как выглядеть смешными, неужели бы они стали усмехаться сами над собой? В Гитлере был какой–то зловещий комизм, Сталин был достаточно зловещ, жесток и страшен, но таким смешным, как Гитлер, он бывал редко. Гитлер очень старался выглядеть помпезно, Сталину это удавалось; зловещий комизм Гитлера ощущался в его стремлении к помпезной жестикуляции. Может, в них обоих, наложивших такую печать на эпоху, воплощалось еще и различие систем и идеологий, если — в чем я сомневаюсь — столь разношерстный конгломерат, как нацизм, можно назвать идеологией, не нанеся глубокого оскорбления другим идеологиям. Есть ли во мне какая–то крохотная частица Сталина, какая–то крохотная частица Гитлера? Боюсь, что да. Не стоит, конечно, особенно кокетничать с диктаторством во мне — это было бы проявлением диктатуры. Желание получить скамейку и чай — причем немедленно! — желание прервать телефонный разговор других людей одновременно и помпезно и комично; я не прочь быпродиктоватькое–что тому или иному литературному критику; но тут я обнаруживаю, что ставлю милость выше права и уже потому диктатор; от диктатора ведь не ждут справедливости, только милости. Самое для меня смешное во всех государствах без исключения, будь то красные, зеленые, черные или желтые — это парады, помпезные и комичные одновременно (да к тому же еще и дорогостоящие!) — но я тут же замечаю, что иной раз устраиваю парады перед самим собой; я марширую сам перед собой, изображаю парад и сам же его принимаю, вымуштрованно демонстрирую свою собственную муштру! Вот ведь достижение. Впрочем, стоят такие парады недорого, но все это очень сомнительно, достаточно сомнительно. Чтобы внести поправку во все это кривляние, недостаточно одной иронии, она слишком легко приходит и уходит, а парады становятся только приятнее. (Ишь ты, смотри, я способен сам на себя взглянуть иронически!) В иронии есть что–то зеркальное, она наводит блеск, полирует и интерполирует; нет, тут нужна сатира, нужна соляная кислота: пусть будет выметено из пейзажа все, что зеленеет и цветет, вместо деревьев пусть растут лишь скамейки, а вместо злаков кафе; все телефонные кабели, надземные и подземные, кроме одного, который необходим господину диктатору именно в этот момент, чтобы — прости Господи! — услышать от кого–то из своих информаторов какой–нибудь вздор о другом диктаторе: что? он курит сигары дороже моих? Как найти сигары еще дороже?

Лет семь тому назад мы — делегация президентов ПЕН–клубов разных стран — получили приглашение от Тито посетить по окончании международного конгресса ПЕН–клуба на Охридском озере один из его дворцов. Был прекрасный майский полдень, и поездка по Воеводине заслуживает особого описания (которому здесь не место). Чтобы не опоздать, но и не прибыть слишком рано, а именно в назначенный час, мы выехали заранее, делали остановки, стараясь добраться до места как раз вовремя. Тито449встретил нас не просто любезно, а дружески. Визит затянулся, он постепенно стал даже по–настоящему приятным и длился дольше, чем было предусмотрено (гриль в саду, очаровательнейшие разговоры и даже соловьи в кустах!). Мы припозднились, назад поехали с «сопровождением», и на обратный путь нам понадобилось менее трети того времени, что было затрачено на поездку туда: улицы как будто повымело, ни курицы, ни велосипедиста, не говоря уже об автомобилях, так что мы прямо–таки влетели в Белград, и один из моих друзей сказал мне потом, что он только теперь понял, что такое тоталитарная система: когда на улице ни человека, ни курицы, ни автомобиля, ни велосипеда; в мгновение ока мы оказались в своей белградской гостинице — и сумели это оценить! Тито был дружелюбен, человечен, общителен — способен ли он был сам взглянуть на все свое великолепие по крайней мере иронически или даже скептически, а может, так на себя и смотрел? Пожалуй, в нем было слишком много детского, чтобы можно было дать ему в руки соляную кислоту. (Осторожно: детское не обязательно означает что–то «очень нежное и милое», есть жестокие дети, в которых полно детского!) Это возвращение по улицам, словно выметенным подчистую, было ужасно, но в то же время мы им наслаждались, я, во всяком случае, наслаждался: как гармоничны были эти очищенные улицы! Диктаторов стараются уберегать от всего неприятного, что могло бы нарушить гармонию, их нельзя огорчать, надо поддерживать у них хорошее настроение: если диктаторов не уберечь от неприятного, они в плохом настроении могут быть сами ужасно неприятны: мир можно устроить так славно, а игрушки, которыми забавляется власть (вроде выметенных подчистую улиц), все–таки очень полезны.

Если во мне таится диктатор (во мне таится, кстати, и цыганка тоже), нет ли во мне и государства? Может, даже демократического? Способны ли государства улыбаться? Государственные деятели должны этой способностью обладать, и не только когда они гладят по головкам детишек или дрессируют собак. Когда они шествуют в лентах и бантах, они не должны только величественно улыбаться, они должны иногда сами себя «покусывать» и — что самое важное — показывать себе перед зеркалом язык. Улыбающееся государство, улыбающеесягерманскоегосударство? Когда я чужими глазами обнаруживаю государство в себе самом и при этом вижу, до чего оно комично, дозволено ли мне иногда посмеиваться не надгосударством,а над отдельными его составляющими? К счастью — другие от этого страдают, — нашему государству не слишком удается помпезность, разные там фанфары, торжественные ритуалы, но это все–таки не кажется мне смешным, я вижу тут скорей беспомощность, и эта беспомощность мне симпатична; это почтенная, можно сказать, достойная беспомощность. К счастью, государство во мне не срабатывает: ни скамейку никто не спешит поднести, ни чаю, и если телефон занят, мне приходится довольствоваться чертыханиями — как и при поездках в машине, когда на улицах пробки; никто не расчищает передо мной улицу, и при всем соблазне диктаторства я, чертыхаясь, между тем тихонько говорю себе: вот и поделом тебе! Потому что во мне живут не только диктатор и цыганка, но еще и демократ, он иногда поддается диктатору, но чаще восстает против привилегий, которые я сам себе не прочь бы устроить; привилегии, которые мне хотели бы устроить другие, демократ во мне диктаторски отклоняет: уж если привилегии, то лишь одобренные самим диктатором!

Укротить этого (приватного) диктатора в себе, который, к счастью, дает о себе знать лишь изредка, можно было бы, наверное, и самыми обычными средствами, знакомыми каждой семье и каждой супруге; будь у него настоящая власть, он бы не раздумывая покончил с нынешним стремлением строить себе помимо одного дома еще и такой же второй и третий, а еще решительней — с надгробьями на наших кладбищах: все это надлежало бы изменить по его вкусу; некоторые застройки слишком напоминают ему кладбища, а некоторые кладбища — застройки; может, существует нечто, что можно бы назватьдемократической строгостью,она не посягает на социальную сеть, но вкус формировать может; тогда диктатор помог бы, и достаточно решительно, как–то укоротить мелочный псевдоиндивидуализм, а может быть, дажедиктоватьформы.

1981