Летом прошлого года перед долгим путешествием мы пригласили к себе друзей на чашку кофе; было много всяких рассказов, но одна деталь особенно запала мне в память: нашему другу при посещении одной из частей бундесвера какой–то солдат, вопреки всяким правилам, шепнул, что его, как отличного водителя, иногда посылают в командировки, чтобы накрутить на счетчике километраж, нужный для очередной инспекции, — видимо, молодого солдата мучила абсурдность этих командировок.

Спустя три месяца, осенью, я начал новый роман, а еще через два дошел до места, на котором основательно застрял. Мне вдруг припала охота написать короткую новеллу — я вспомнил этого солдата. Я написал новеллу, в ней было пятнадцать страниц, немногим больше, чем в тощей экспозиции, и не было никаких, да, никаких красот, как если бы я сделал рентгеновский снимок очень красивой женщины. Я написал второй вариант. В нем было уже около сорока страниц — вышла неудачная повесть. Третий вариант содержал около семидесяти страниц — неудачный короткий роман, единственным достоинством которого было то, что в нем не осталось ни одного персонажа из первого и второго вариантов. У меня наступил период, когда материал уже не отпускал меня, ибо интересен был мне уже не сам по себе, а только форма для него необходимая. В это время я много думал над тем, что все общество, столь благорасположенное к искусству, есть не что иное, как своего рода сумасшедший дом. И в это же время прочел о provos210в Амстердаме, о хеппенинге211, а научный вывод о том, что искусство воспринимается этим столь же растерянным, сколь и непостижимым обществом всерьез, навел меня на мысль, что искусство, в том числе и хеппенинг, есть единственная, и, быть может, последняя, надежда взорвать сумасшедший дом бомбой замедленного действия или вывести из строя его директора при помощи отравленной конфеты. Я выбрал комбинацию отравленной конфеты с бомбой замедленного действия. Эта конфета–бомба должна быть маленькой, удобной по форме, легко глотаемой… и вот я начал составлять план, как обычно, в виде абстрактного акварельного эскиза, ибо подобный эскиз дает возможность одним взглядом окинуть всю композицию. Я обдумал, скольким приятным людям предложу эти конфеты, но сперва их следует красиво упаковать, а для этого мне придется смастерить коробку диаметром не меньше двух метров. И я взялся за дело в четвертый раз, потихоньку готовясь к party212, и вот возник почти уже годный к употреблению каркас, в котором, правда, бомбы–конфеты были еще слишком заметны.

Между тем настал январь, а я не только не довел до конца роман, но и думать о нем забыл, и когда я взялся за него в пятый раз, то пришел к убеждению — надо пустить эту прозу на самотек, пусть развивается, как хочет, вот тут–то и стали мне являться до ужаса приятные люди в до ужаса приятных ситуациях. Вещь, возникшая в результате, оказалась чересчур длинной. Я начал «черкать» и «подтягивать текст» — это я пишу, чтобы продемонстрировать (людям) кое–какие выражения из нашего прекрасного жаргона; я пользовался добрым десятком мягких карандашей, и вот глядите: шестой вариант почти удался. Тем временем моя жена вернулась из длительного путешествия и взяла на себя правописание и расстановку знаков препинания, на мою же долю оставалось еще выкинуть нескольких до ужаса приятных персонажей. Такая умница, как моя жена, тут же обнаружила бомбы–конфетки и одобрила способ их хранения.

Единственное исследование, которое я проводил, — я справлялся в энциклопедии, где все очень ясно изложено, к примеру, об уголовно–процессуальном кодексе, а потом мне понадобилось еще кое–что — любой живописец меня сразу поймет: мне понадобилась рама, узкая легкая рама из мертвого материала: действительности. Я съездил на машине в два маленьких окружных города неподалеку от Кёльна, где имелся участковый суд213, осмотрел там школы, кафе, главные улицы, мосты, речушки, а также несколько патрицианских домов, благоразумно обходя суды, и смастерил (я чуть не сказал — легировал214) раму из этого мертвого материала — действительности.

Между тем пришел май. Я принял приглашение к обеду от своего издателя и после еды, где–то вблизи Кёльнского собора, передал ему рукопись.