Семь лет тому назад я зашел к издателю одного известного журнала, чтобы предложить ему свое сочинение; едва я был допущен к нему, как тут же передал ему рукопись — это был рассказ, — но он, даже не взглянув, положил ее на стопку других рукописей, во множестве громоздившихся на его письменном столе, велел секретарше принести мне чашку кофе, сам выпил стакан воды и сказал:

— Я прочту вашу рукопись, но позднее, возможно, лишь через несколько месяцев, вы же видите, сколько их тут, но прошу вас, ответьте мне прежде на один вопрос, на который ни один из ваших предшественников — а их только с утра у меня побывало уже семеро — не смог дать мне вразумительного ответа: как это получается, что на свете так много — я говорю без всякой иронии, — так много гениев и так мало издателей, вроде меня. Я люблю свой журнал, но я вполне пережил бы, если бы мне пришлось вернуться к моей прежней профессии: я заведовал отделом рекламы на фабрике бритвенных лезвий и, кроме того, писал критические статьи о театре, ибо это доставляло мне удовольствие. У вас есть профессия? Какая?

— В настоящее время я служу в статистическом управлении.

— И вы ненавидите это занятие, вам оно кажется унизительным?

— Нет, — сказал я, — ни о какой ненависти, и уж тем паче унизительности и речи быть не может; благодаря этой профессии я — худо–бедно — но содержу жену и детей.

— Но у вас есть потребность разъезжать по редакциям с мятыми, плохо напечатанными рукописями, или же вы доверяете их почте, а когда все они возвращаются к вам, принимаетесь за новые?

— Да, — отвечал я.

— А почему вы это делаете? Обдумайте хорошенько свой ответ, ибо это и будет ответом на мой первый вопрос.

Этого вопроса мне еще никто не задавал, и я задумался, а редактор начал читать мой рассказ.

— У меня, — произнес я наконец, — у меня просто нет другого выхода.

Редактор оторвался от рукописи, поднял брови и сказал:

— Золотые слова, то же самое я слышал от одного человека, ограбившего банк; судья спросил его, почему он решил ограбить банк. «У меня не было другого выхода», — ответил тот.

— Вероятно, он был прав, — заметил я, — не исключено, что и я прав.

Редактор умолк и стал дочитывать мой рассказ, в нем было четыре машинописных страницы, и в те десять минут, что понадобились ему для чтения, я думал, нельзя ли было получше ответить на его вопрос, но лучшего ответа не находилось; я пил кофе, курил, но мне было бы приятнее, если бы мой рассказ читали не при мне. Наконец он дочитал, а я как раз закурил вторую сигарету.

Ваш ответ на мой вопрос мне понравился, а вот ваш рассказ — нет. Есть у вас еще что–нибудь?

— Да, — сказал я, и выбрал из пяти рассказов, лежавших у меня в кармане, самый короткий. — Я лучше пройдусь немного, пока вы читаете.

— Нет, — сказал он, — лучше вы побудьте здесь. Второй рассказ был короче, всего три странички, ровно столько, сколько надо, чтобы докурить сигарету.

— А вот этот рассказ хорош, — объявил редактор, — настолько хорош, что мне просто не верится, что оба написаны одним и тем же человеком.

— Но так оно и есть, — сказал я, — оба они написаны мною.

— Не понимаю, — воскликнул редактор, — это даже как–то неправдоподобно: первый рассказ — претенциозная, а потому особенно непригодная разновидность религиозного китча, а второй — у меня ведь нет ни малейших оснований льстить вам — второй мне представляется просто великолепным. Объясните, в чем дело!

Я не мог ему этого объяснить, я и по сей день не нахожу этому объяснения. В самом деле, мне кажется вполне правомерным сравнение писателя с тем грабителем, который с неимоверными усилиями готовит ограбление банка и в смертельном одиночестве, ночью, взламывает сейф, не зная, сколько денег, сколько драгоценностей он там найдет: ему может грозить тюрьма на двадцать лет, депортация, исправительная колония, а он не знает, какова будет его добыча. Писатель или поэт, на мой взгляд, с каждой новой работой, за которую они берутся, ставят на карту все, что написали до сих пор; это риск, что сейф окажется пустым, что ты будешь схвачен и пропадет все нажитое прежними взломами. Конечно, разница в том, что писатель один такой, со своим стилем, со своим «водяным знаком», отличающим его от других, со своим клеймом мастера; но едва читатели и критики отметят его этой печатью, как начинается подлинное испытание, ибо теперь уже «писать» вовсе не всегда означает «не иметь другого выхода», это становится уже просто рутиной, но, разумеется, рутиной с клеймом мастера. Так же как для преуспевшего грабителя, преуспевшего боксера каждый новый взлом, каждый новый бой будет горше и опаснее предыдущего — ведь, так сказать, невинность утеряна, ее место заняло знание, — так же обстоит и с писателем, и я убежден: многие испытывают то же самое, хоть в их библиотеке и висит свидетельство о получении ими звания мастера с печатью цеха. Для художника существует много всяческих возможностей, кроме одной — уйти на покой, и слова «свободное время» — великие человеческие слова, достойные быть предметом зависти, попросту неведомы ему; будь это иначе, «его искусству пришел бы конец», навсегда или на некоторое время, а решившись признать этот факт, он перестает быть художником; я, разумеется, даже не в состоянии себе это представить. Как–то я прочел в рецензии на какую–то книгу, автора рецензии я, увы, назвать не могу, поскольку забыл его фамилию: «Нельзя бытьнемножкобеременной», и мне кажется, нельзя бытьнемножкохудожником, какая бы у тебя ни была профессия.

Не иметь другого выхода, прекрасно сказано, но я и до сих пор не нашел лучшего ответа на вопрос, почему я пишу: искусство — одна из немногих возможностей по–настоящему жить и поддерживать жизнь в тех, кто творит искусство, и в тех, кто его восприемлет. Рождение и смерть и все, что между ними, так же мало могут стать рутиной, как и искусство. Разумеется, есть люди рутинно проживающие свою жизнь, но только — они ведь уже не живут. Есть художники, мастера, ставшие чистой воды рутинерами, но они — не признаваясь в этом ни себе, ни другим — перестали быть художниками. Человек перестает быть художником не оттого, что делает что–то дурное, нет, он перестает им быть в то мгновение, когда начинает бояться какого бы то ни было риска.

1956