Вероятно, перед взором того, кто живет не в Кёльне, а в каком–то другом месте, при слове «кёльнское» возникает картина, в которой нечто смутное, благочестивое и буржуазное причудливо переплелось с Кёльнским собором, карнавалом, Рейном, вином и девушками. По очень разным, даже прямо противоположным поводам устремляются в этот город по субботам и воскресеньям толпы людей из окрестностей. Кёльн все еще притягивает к себе паломников, но истинные цели этого паломничества не всегда ясны и порою лишь кажутся противоположными. Кто же возьмется построить такой поворотный треугольник, который позволит локомотивам благочестия, разума и природы избежать столкновения и беспрепятственно разъехаться в трех разных направлениях? На некоторых полотнах Макса Эрнста54в центре мы видим ухо; рот же обладателя этого уха парит в отдалении — где–то в углу картины. Макс Эрнст, с пеленок проникшийся атмосферой города Кёльна, хорошо ее чувствовал и описывал; таинство наделило его волшебной силой. В прохладных стенах собора вершит свое дело духовник; ухо слушает, но не слышит; уста, отделенные от этого уха пространством, могут снять с души грех, какой отпустит не всякий священник. В кёльнском присловье: «Пусть сходит в собор да исповедуется» отражено то смешанное со страхом благоговение, какое в тюрьме случайные преступники, воришки, мошенники испытывают перед бандитом крупного масштаба. В детстве я любил наблюдать за помощниками моего отца, когда они, склонясь над эскизами исповедален, прилаживали доски и составляли из отдельных деталей все строение; свою работу они сопровождали грубыми, едкими комментариями, на какие способны лишь бывшие католики; это были комментарии коммунистов, безбожников всех мастей, и все–таки в присутствии ребенка никто из них не позволил бы себе зайти слишком далеко, перейдя некую незримую границу; и в карнавале, именно там, где он питается соками вульгарности, эта граница остается незыблемой, и переступают ее лишь там, где с карнавалом путают столь чуждый для Кёльна маскарад: карнавал вульгарен, все величие и весь ужас вульгарности проявляются в нем, но он ни в коем случае не фриволен; маскарад — изобретение богемы, карнавал же — это порожденное народом бесклассовое явление; ему, подобно заразной болезни, классовые различия неведомы. В жизни городов маскарады не занимают особого места, можно и не замечать их, не заметить же кёльнский карнавал не удастся никому, разве что если удалишься из зоны заражения. Карнавал немыслим без вездесущего уха, увековеченного Максом Эрнстом; если бы мне довелось предлагать новый вариант герба города Кёльна, ухо стало бы обязательным компонентом сложной символики, показывающей, что значит «кёльнское», а рот я поместил бы где–нибудь в другом углу герба.

Собору в моем гербе места не нашлось бы; то, что бомбы явно щадили его, тогда как великолепные романские церкви такой пощады не удостоились, породило превратное сентиментальное представление о сущности «кёльнского»: в соборе «кёльнского» гораздо меньше, чем в иных церквах; в этом городе он даже как епископская церковь не получил полного признания. Веками длился спор между Кёльном и его епископами; шли бои, плелись интриги, Рим склоняли к провозглашению анафемы, город лишали святынь и священнослужителей, и чаще всего велась борьба за деньги, за владения и за привилегии. Большинство кёльнских епископов были скорее князьями, чем епископами, а князь — это почти всегда то же, что должник. Лишь с тех пор, как епископы перестали быть князьями, между ними и городом установился мир; миру этому всего полтораста лет, и относиться к нему без некоторой иронии нельзя; всем хорошо известно: из всего, что может вызвать раздоры, ничто так не ощутимо, как добротные кёльнские талеры. Лишь полтораста лет минуло с тех пор, как епископ вновь поселился в городе; с этого времени во всех его пастырских посланиях и проповедях слышатся примирительные, чуть ли не заискивающие нотки, и это в городе, где не более двадцати процентов католиков блюдут свои церковные обязанности; епископ только недавно оказался в городских стенах, и церковь его, собор, расположена очень неблагоприятно — на небольшой возвышенности, в окружении огромных отелей, неподалеку от вокзала, на самом продуваемом месте города, которое, вероятно, уже римские часовые возненавидели из–за проклятых ветров. Нет, собор не вошел бы в тот воображаемый герб, там ему не нашлось бы места. Церковь Св. Бреона, храм мученика, храм мятежника — фиванец, восставший против Рима, дал этой церкви свое имя, — для такой роли подходит, а главный признак ее архитектуры называется как–то по–домашнему: десятиугольник. Итак, в воображаемый герб войдут небольшое ухо, крохотный рот и церковь Св. Гереона55; добавим еще половину епископского посоха и — на правах последней церковной и религиозной эмблемы — изображение мадонны. Каменная мадонна, найденная неповрежденной в руинах, и ее сестра на картине Стефана Лохнера, которые глядят на нас с бесчисленных плакатов и книжных репродукций, все еще сохраняют свою силу и типичность. Снова и снова их порождают снизу vulgus56(сноска) со своей вековечной знатностью особого рода, или сверху — знать городская; они сидят в вагоне трамвая или за рулем спортивного автомобиля, продают губную помаду в магазинах Вулворта, внимают лекциям об экзистенциализме; их не так уж много, но они существуют, эти чисто кёльнские женские лица, одно каменное, чуть насмешливое и все–таки: несомненная мадонна, другое — кроткое, приветливое и тоже: несомненная мадонна.

Ухо, рот, Гереон и мадонна — этих церковных и религиозных эмблем было бы достаточно. Нужны еще и светские: здание страхового ведомства или банка. И конечно же, рядом две руки, одна из которых моет другую; пусть царят повсюду компромиссная сделка, gentleman’s agreement57, сговор перед голосованием, коррупция, взяточничество, но ведь все это вовсе не темные махинации, а всего лишь кёльнский вариант формулы: «Будьте друг к другу добры!» Если кто–то по–доброму просит у тебя хлеба, а ты не можешь его дать или обладаешь властью, дающей тебе право отказать этому человеку в хлебе, подай ему три ломтя; если он бросит их тебе под ноги, настаивая на всей буханке хлеба, то, значит, он не добр и нет в нем ничего кёльнского; многовековая обывательская мудрость подсказывала тебе, что три ломтя хлеба, наверно, одарят его неожиданной радостью. Надо еще, чтоб над руками, одна из которых другую моет, парил Говорун–Хохотун, чисто кёльнский персонаж, чья рука то дает себя мыть, то рама моет. Он не принимает всерьез ничего, даже то, что заслуживает серьезного отношения; все что угодно— мужской хор и эмансипация женщин, школьная реформа и депортация — все превращается для него в разновидность карнавального развлечения и служит поводом для того, чтобы рассказывать анекдоты да требовать повсюду доброты; хотя ему известна истина: не бойся плиту дровами кормить, — в тарелке–то суп сумеет остыть, он кладет поменьше дров, чтоб наверняка супом губ не обжечь; можно, чтобы в гербе у парящего между обеих рук Говоруна–Хохотуна лицо было вульгарное, а платье как у патриция, глаза подмигивающие, как у Шэля, а нос сизый, как у Тюннеса58, и чтобы руки у него были изящные, а ноги нескладные или же наоборот; он страшится духовного, и страх этот даже заставляет его порою забыть свое исконное свойство — юмор; когда у него появляется серьезное настроение, становится как–то не по себе: он, значит, почуял духовное, своего заклятого врага, и боится, что теперь уже не избежать чего–то недоброго, а когда нет добра, то Кёльн уже больше не Кёльн, и куда же тогда податься нашему простачку? От родных мест его, беднягу, не оторвешь.

Но мы перечислили еще далеко не все составные части, которые превращают слово «кёльнское» в полноценное имя прилагательное, претендующее на все грани смысла этого понятия. Сюда, конечно, относятся и Рейн, и фабрики, и предместья, и римские стены. Хотя тюрьмы имеются во всех городах, — а в иных есть даже Рейн, а также римские стены, мосты и предместья, — городскую тюрьму Клингельпютц можно считать чем–то типичным для Кёльна; это безобразное, но какое–то «свойское» здание всегда переполнено и давно уже не считается up to date59(сноска) и все же проект нового здания наполняет грустью сердца нынешних, бывших и потенциальных обитателей этого заведения; то, что специалисты именуют преступностью, которая в такой мере присуща лишь портовым городам, по доселе не выясненным причинам весьма распространена в Кёльне. Поэтому, употребляя ходкое выражение: «Сидит в Пютце», люди здесь имеют в виду обычно не столько печальное событие, сколько просто несчастный случай, а число жителей Кёльна, знающих «Пютц» изнутри, столь велико (остерегусь приводить здесь цифры), что для них это заведение и впрямь стало «свойским». Интересно, столько ли горожан знает изнутри собор, сколько их познакомилось с Клингельпютцем? Постараюсь остаться добрым. Ясно одно: самый многочисленный приход во всем архиепископстве — у тюремного священника. И вот сидят они, те, кто не владеет сложным инструментом темных махинаций и чья неспособность быть добрым засвидетельствована документально.

Не мешало бы, вероятно, дополнить мой воображаемый герб города еще одной деталью — решеточкой, которая может быть истолкована по–разному: как ограда парка, как заграждение на набережной Рейна, как тюремная решетка.

1960