Мы приближаемся к концу заключительного обзора книги Иова. Мы последнюю часть этого обзора посвящаем краткому изложению того, что, собственно, писали о книге Иова другие люди. И сегодня у нас самая трудная часть этого обзора – та самая книга Карла Густава Юнга под названием «Ответ Иову», на которую я много раз ссылался и употреблял словосочетание «ответ Иову». Книга эта весьма хитроустроена (если так можно выразиться) – в чём-то сопоставимо с самой книгой Иова – и мне самому было трудно в ней разбираться, и не могу гарантировать, что я в ней разобрался до конца, скорее наоборот, могу гарантировать, что не до конца. Мне даже как-то неловко сейчас эту книгу рассказывать, раскрывать, потому что это потребует такого напряжения головы, какого мы здесь еще не совершали, но деваться некуда, невозможно, говоря о книге Иова обойти этот комментарий к ней. О самом Карле Густаве Юнге написаны уже многие тома, его собрание сочинений занимает целую книжную полку, то есть, нет возможности говорить о нём в общем. Есть возможность говорить о нём только в той мере, в какой его личные взгляды, его жизненный опыт повлияли на интерпретацию им книги Иова. Он по своей профессии то, что называется «глубинный психолог», то есть, заглядывающий в те глубины человеческой души, в которых мы встречаемся не только с психологическими проблемами и содержаниями, а с вещами, которые уже граничат с религиозной тематикой. Если выразиться совсем резко и грубо – в те глубины души, где мы встречаем Бога. Он сам, на самом деле, это так и понимал. Эту книгу он написал как бы в завершение своего жизненного опыта, в 1952 году, за несколько лет до смерти, когда ему уже было далеко за 70 лет. Вот что он пишет, говоря, почему Иоанн Богослов написал Апокалипсис, а на самом деле, одновременно он говорит о себе: почему он написал этот комментарий, «Ответ Иову». «На пороге смерти и на закате долгой и богатой внутренним содержанием жизни часто бывает так, что взгляду открываются непривычные горизонты. Человек, с которым это случается, живёт отныне вне будничных интересов и перипетий личных отношений. Он направляет свой взор поверх хода времён, в вековое движение идей. Его взгляд проникает в отдалённое будущее эпохи христианства и в тёмные глубины тех сил, противовесом которым служит христианство. То, что в Иоанне Богослове, в Апокалипсисе внезапно прорывается на поверхность, – это буря времён, которую он не в состоянии понять иначе, чем окончательное уничтожение тьмы, не объявшей свет, что воссиял во Христе». Добавлю от себя: и то, что мы сейчас будем читать из книги Юнга, – то, что прорывается в нем самом на поверхность. И Юнг говорит это и о себе:еговнимание сосредоточено в значительной степени на тьме, которая не может объять свет, но, поскольку она и в нас, и вне нас, она создаёт столько проблем всем нам, людям. Поэтому внимание Юнга именно на ней сосредоточено.

Дальше он говорит об Иоанне Богослове то, что тоже в какой-то мере можно отнести к нему самому. Он здесь называет Иоанна пророком, которым тот, конечно, является, и, наверно, Юнг возражал бы, если бы кто-то назвал его самого пророком, но какой-то слух или взгляд, характерный для пророков, в Юнге тоже присутствовал. «Поле зрения пророка простирается далеко за пределы первой половины христианского эона. Он предчувствует, что через тысячи лет наступит период антихристианства – недвусмысленный признак того, что Христос не возобладал окончательно. Человек по-настоящему религиозный, да к тому же от рождения обладающий способностью к необычайному расширению сознания, должен быть готов к подобному риску». И вот последнее – это и о самом Юнге тоже. Он, действительно, от рождения обладал способностью глядеть шире, чем большинство других людей, а риск, который с этим связан, это, на самом деле, тот же самый риск, который испытывает сам Иов в книге Иова, когда он выламывается за пределы традиционного богословия, которое представляют его друзья, и в результате встречает со стороны друзей не только непонимание, но и просто оскорбления, прямые обвинения в том, что он грешник, и так далее. Когда мы читали книгу Иова, я говорил, что в ней очень сильно присутствует тема выхода за пределы всего привычного. Иова за пределы всего привычного вышибает его трагическая ситуация. У Юнга ситуация другая. Никто его никуда не вышибал, он таких трагедий, как Иов, не переживал. Но он переживал драму познания (не назову её трагедией), и она его тоже вывела за пределы традиционного богословия. Поэтому то, что мы сейчас будем читать из Юнга, за пределами всего того, что мы привыкли слышать о книге Иова, за пределами даже самых дерзких высказываний об этой книге.

Книга Юнга была написана в 1952 году, и в ней отразился, конечно же, опыт Второй мировой войны: трагедий, концлагерей, Освенцима и так далее. Из биографии Юнга мы знаем, как он обострённо воспринял Первую мировую войну. У него ещё до этой войны были видения, предчувствия (Европа, залитая кровью, и так далее), то есть, это человек мистической чувствительности. Легко себе представить, какое на него впечатление оказала Вторая мировая война со всеми её ужасами. Поэтому эта книга, в какой-то мере, не только отражение его взглядов, его размышлений, а это отражение жизненного опыта всего человечества, которое пережило Вторую мировую войну, опыта, который Карл Густав Юнг сумел, в какой-то мере, своими словами, под своим углом выразить в своей книге. Сам он свидетельствует в своей автобиографии о том, что книга эта писалась как-то по-особому, в отличие от других его книг. Во-первых, она писалась, когда он неожиданно вдруг заболел, и сколько он болел, столько и писал эту книгу. Написал – выздоровел. Во-вторых, он говорит то, что говорят о себе многие поэты и писатели: что у него было такое ощущение, что эту книгу неонпишет, аимпишут, что кто-то, если так можно выразиться, водит его рукой. Но тут, конечно, серьёзный вопрос: а кто водит его рукой? У меня такое впечатление, что эта книга, в своей основе, написана всё-таки Божьей рукой, но на то, что написала эта Божья рука, Юнг наложил свой вполне человеческий опыт психолога. Вот такое, я бы сказал, не вполне гармоничное сочетание обусловило и не вполне гармоничное содержание этой книги.

Предметом этой книги, как и предметом всего богословия, является попытка осознать, кто такой Бог. Но Юнг тут же говорит, что осознать можно только образ Бога, а не Бога как такового, не Бога живого: Он не поддаётся осознанию, Он таинственен. Но образ – он и есть образ, это какая-то умственная конструкция в наших головах. А при этом описанные выше обстоятельства написания этой книги говорят о том, что её написание Юнгом является действием Бога в реальной жизни. И это нам напоминает, опять-таки, о книге Иова. Я говорил о том, что с ней такая парадоксальная ситуация, что эта книга, естественно, не есть отчёт, хроника какого-то события, которое произошло в глубокой древности. Это художественное произведение, и все его герои – это образы: и Иов, и его друзья, и Сам Бог там – это образ Бога. И при этом эта книга – Боговдохновенная, и она сыгралареальнуюогромную роль на пути человека ко Христу, на духовном пути человечества в Царство Небесное, если можно так сказать. Вот такое странное сочетание художественного образа или такого, как у Юнга, умственного образа и реального действия Бога (в данном случае, это действие происходило в Юнге). В дерзновении Юнга и в выходе за рамки (я бы даже сказал, местами просто выхода за рамки приличий, того, что прилично говорить о Боге) уже, как мне кажется, проявляется боговдохновенность. И ведь книга Иова тоже такая. Почему Иов говорил о Боге верно (по словам Самого Бога)? Потому, что он вышел за рамки того, что прилично говорить о Боге. Друзья оставались в этих рамках, и в конце книги Бог им говорит, что они «не так верно обо Мне говорили». То же самое, в какой-то мере, можно сказать и о самом Юнге. Но, поскольку это выход за рамки, это дерзновенье, даже дерзость, то существует масса комментариев к книге Юнга, которые эту книгу резко критикуют, не принимают, говорят, что это не богословие, и так далее. Но ведь такие претензии предъявляли и к самой книге Иова, начиная с древности, начиная с мудрого и замечательного Гамалиила, который сомневался, надо ли вообще такую сомнительную книгу включать в состав Библии. Так что эти претензии в каком-то смысле естественны. Должен сказать, что и я сам, при том, что отношусь с большим вниманием, почтением, уважением к тому, что у Юнга написано, далеко, далеко не все его позиции принимаю и тоже что-то буду поддерживать, а с чем-то и спорить.

Я несколько раз упоминал о том, что книга Юнга какими-то своими чертами похожа на саму книгу Иова. И к книге Иова есть десятки, может быть сотни комментариев (если считать английские комментарии), и ни один из известных мне не является таким похожим по своей сложности и парадоксальности на саму книгу Иова, как этот уникальный комментарий Юнга. Но, естественно, он в результате этого и труден так же, как трудна и сама книга Иова. И ещё труднее, потому что книга Иова написана, как-никак, две с половиной тысячи лет назад, и за это время многое прояснилось для нас. Многое для нас прояснил Христос, чего мы без Него и без Евангелий не понимали в книге Иова. А поставим себя на место современников написания книги Иова, которые всё, что в ней написано, слушали, разинув рот, примерно так, как мы читаем про его друзей, если не хуже. И мы сегодня находимся по отношению к книге Юнга примерно в таком положении, в каком находились современники автора книги Иова по отношению к самой книге Иова. Должен сказать по собственному опыту, что чтение книги Юнга вызывает довольно острые реакции, и книга Иова, наверняка, в своё время вызывала такие же острые реакции у тех, кто её читал. Именно оттого, что реакция на неё может быть острая, я буду опускать наиболее неприемлемые вещи – а среди того, что говорит Юнг, есть совершенно неприемлемые вещи. Я хотел бы вас в этом плане пощадить. Как говорил Конфуций: «Изучение неправильных взглядов вредно». А кое-что я буду просто сглаживать: то, что Юнг нарочито высказывал в обострённой форме, и от этого оно плохо звучит, я буду рассказывать в более смягчённой форме.

Юнг профессиональный психолог, психотерапевт – этим, в основном, и знаменит. Он и философ, и богослов в какой-то мере, но, в основном, психолог. И его опыт психолога отразился в его книге – в том, как он смотрит на книгу Иова. Психологическая компонента есть во всем, что мы говорим о Боге (Бог гневается, Бог любит, Бог наказывает, Бог милует). Все эти наши слова, на самом деле, есть проекция наших человеческих черт и понятий на Бога. Мы же не можем знать, то, каков Он есть на самом деле, если так можно выразиться для Себя, поэтому всегда в наших разговорах о Боге присутствует элемент нашей психологии, которую мы на Бога проецируем. Чем отличается в этом плане книга Юнга? В ней это всё тоже есть, причём, в гораздо большем размере. Но разница в том, что это говорит профессионал-психолог, который постоянно рефлексирует, то есть, он всё время отслеживает проекцию человеческой психологии на Бога, а то и проекцию своей собственной психологии на Бога. Этому посвящено много внимания в его книге, это очень важный момент. Мы, наверно, по своему опыту знаем, что, когда мы пытаемся нейтрализовать эти свои проекции (ну, пусть не на Бога, проекции на какого-нибудь соседа, который нам чем-то не нравится, а это мы, на самом деле, проецируем на него свои проблемы) и себя ловим на них, мы начинаем понимать, как эти проекции вездесущи, как трудно их нейтрализовать. Насколько же труднее нейтрализовать проекции на Бога! И в книге Юнга, на мой взгляд, маловато такой самокритичности по отношению к тому насколько, всё-таки, ему удалось всесвои собственныепроекции отследить.

Поскольку это психолог, то один из важнейших вопросов, который он поднимает, следующий: когда мы говорим о реальности (в первую очередь, о реальности Бога), а когда мы говорим о моделях, о наших образах реальности? Вот что он говорит о разнице реального, физического мира, о котором мы можем говорить, и психологического мира, из которого происходит всё то, что мы говорим. «Физическое – не единственный критерий истины. Существуют ведь ещё и душевные истины, которые, с точки зрения физической, не могут быть ни объяснены, ни доказаны, ни оспорены. Эта сфера включает в себя и религиозные высказывания. Они целиком и полностью относятся к предметам, которые невозможно констатировать физически. Душа есть автономный фактор, а религиозные высказывания суть исповедания души, которые строятся в конечном счёте на бессознательных, то есть трансцендентальных процессах. Эти процессы недоступны физическому восприятию, но доказывают своё присутствие соответствующими исповеданиями души. Я рассматриваю изречения Священного Писания в качестве высказываний души, и при этом подвергаю себя риску быть обвинённым в психологизме. Хотя высказывания сознания могут оказаться обманом, ложью и иным самоволием, с высказываниями души этого случиться не может никак. Они указывают на трансцендентные, по отношению к сознанию, реальности». Он говорит сложным языком, и переведен он сложным языком, поэтому эту мысль я объясню по-простому: мы можем врать своими мозгами, но мы не можем врать из глубины своей души. Глубина нашей души всегда говорит правду. «Если кто-то почувствует искушение рассматривать божественные образы наших представлений под знаком выражения “всего лишь психологические эффекты”, то он окажется в противоречии с опытом, который вне всяких сомнений свидетельствует об исключительной духовной силе этих образов». Юнг для обозначения этой духовной силы употребляет профессиональное выражение «нуминозное», и мы его будем дальше встречать при чтении Юнга. «Их чрезвычайная действенность такова, что вызывает ощущение того, что они указывают на реальнейшее сущее. Я пишу это не как книжник, каковым я не являюсь, а как мирянин, как врач, которому было дано глубоко заглянуть в душевную жизнь многих людей».

Несколько слов теперь о том аппарате, который он как врач наработал в своём психологическом опыте. Этот аппарат есть основа того, что называется «аналитической психологией по Юнгу». Этому посвящены тома самого Юнга, поэтому я скажу только о трёх основных понятиях.

Первое – это дуальность сознательного и бессознательного. Всё то, что мы говорим, что воспринимаем, что отражается в нашей голове, – это только неполная, сознательная часть нашей психики. А есть ещё бессознательная, или подсознательная часть нашей психики, причём она включает в себя как нашу личную часть, так и то, чем мы объединены с другими людьми – то, что Юнг называет «коллективным бессознательным» и «коллективным подсознательным». Как правило, примеры действия «коллективного бессознательного» – это нечто совсем не сладкое, это всякие коллективные эффекты типа суда Линча, типа погромов, типа того, что происходило в Германии или в нашей стране во время Гражданской войны. Это действие того самого «коллективного бессознательного», которое объединяет людей. В концепции Юнга относительно того, как читать книгу Иова, особое внимание обращается не на сознательную часть (хотя она тоже очень важна), а именно на бессознательную часть, о которой мало пишут и мало говорят. А бессознательная часть, по Юнгу, во-первых, содержит внутри душ человеческих образ Бога – может быть, не Бога Самого, но, по крайней мере, гораздо более полный образ Его, чем тот образ Бога, который мы конструируем в своём сознании.

А второе – то, что, по Юнговской концепции (которая, на мой взгляд, довольно сомнительна, но я её, тем не менее, доношу), «бессознательное» есть у Бога тоже. Бог есть всё, просто по определению: Вездесущий, Всезнающий, Всемогущий, и так далее, и поэтому нет таких свойств, которые не были бы Ему присущи. И сознательность, естественно, Ему присуща, но и бессознательность – тоже. Это основа концепции Юнга, из которой он интерпретирует книгу Иова, первый элемент его концепции.

Второй элемент – это то слово, которое я часто употребляю, – «архетип». Выражаясь упрощённо, архетип – это то, что существует в вечности и отображается в какой-то мере в коллективном бессознательном, а в гораздо более редких случаях (но такое бывает) – в личном, индивидуальном бессознательном. Это, если можно так выразиться, «вечные уравнения», по которым развивается всё на свете, как какое-нибудь уравнение колебаний маятника – гармоническое уравнение, известное в математике. Электромагнитная волна распространяется по этому уравнению, маятник колеблется по этому уравнению, сезонные биохимические процессы в нашем организме развиваются по этому уравнению, Земля вокруг Солнца вращается тоже по этому уравнению. Вот что такое архетип, то есть, он может проявляться очень разными способами. Архетипы определяют не только физические процессы, о которых я сейчас говорю, но и то, что происходит в истории. То есть, исторические события – это реализация вечных архетипов, и то, что произошло с Иовом, – это важная реализация в истории человечества такого невидимого архетипа, который существует в вечности. Я сказал «невидимого», но архетип может проявляться и видимым образом – в виде символа. Символ – это вещь совершенно конкретная, видимая, осязаемая, но в которой присутствует некая важнейшая невидимая сторона. Простой пример: когда мужчина дарит женщине цветы. Цветы – это физический предмет, но смысл этого действия совсем не в цветах, а в том символическом заряде, который они несут, в том, что они этим должны сказать. Когда солдаты жертвуют своей жизнью ради полкового знамени, что бывало в истории войны, – что такое знамя, кусок материи, а люди за это отдавали жизнь. Вот что такое символ: это всегда нечто двуслойное, имеющее физическую часть и имеющее часть символическую.

И, наконец, третий элемент концепции Юнга, который нужен нам для того, чтобы понимать его книгу–это концепция так называемой индивидуации. Это духовный путь человека от начала до конца его жизни, на котором, при правильном прохождении этого пути, человек становится всё в большей и большей степени личностью, а не просто производной от того, что ему внушили родители, школа, и так далее, и что он повторяет, как попугай, даже не только своими устами, а в своей голове. На пути индивидуации человек становится именно личностью – чем-то индивидуальным, уникальным и этой своей уникальностью, естественно, ценным для Бога. Это индивидуация в её простейшем варианте – психологическом. Но это понятие индивидуации Юнг распространяет и на всю историю человечества: история человечества – это история вот такой индивидуации человечества, важнейшим этапом которой является Христос. Он мало того, что Спаситель, Он, кроме этого, всё человечество необычайно продвинул на пути того, чтобы мы, всё человечество, стали из какой-то коллективной машины личностью, тем, что на церковном языке называется «Телом Христовым». Так что вся история – это тоже индивидуация. Юнг считает, что в ходе истории (и это, опять же, спорно) некий процесс индивидуации проходит и Бог, что Он тоже развивается и совершенствуется. Казалось бы, это странно, мы же говорим, что Бог – Всемогущий, Всесовершенный, и так далее – куда же Ему еще развиваться и совершенствоваться. Но, с точки зрения Юнга, как люди проходят эту индивидуацию и могут совершенствоваться, так и Бог может проходить этот путь. Это фундаментальный элемент его концепции, но это проекция егопсихологическогоопыта, и он сам прекрасно понимает, что никто не знает, применимо ли это к Богу. Но он так видит Бога, исходя из своего собственного опыта, и переносит свой психологический опыт на такую совершенно чуждую человеческой психологии сферу как Бог, Замысел Божий о мире, и так далее.

Если говорить о книге Иова, то взаимодействие Бога с сатаной Юнг тоже пытается понять, исходя из своего психологического опыта. Много раз комментаторы замечали, что тут у него возникают сомнительные утверждения, сомнительные моменты. В частности, ему ставили в упрёк, что он довольно часто впадает в некое подобие того, что называется гностицизмом, то есть, взгляда на духовный мир, который Юнг называет словом «плерома», как на совокупность каких-то духов, которые по-разному живут, по-разному действуют, и так далее. Он и сам это за собой знает. Задолго до написания «Ответа Иову» он замечательно написал, как он себя чувствовал при написании другой, более ранней книги: «Я чувствовал себя так, как будто находился в воображаемом сумасшедшем доме, пытаясь лечить разных кентавров, нимф, богов и богинь». А он на раннем этапе своей биографии и был врачом в сумасшедшем доме. Может быть, это и неизбежно для врача, психолога, когда он начинает входить в духовную сферу. У него это сказывается в его рассуждениях о Софии, о Лилит, о грехопадении, и так далее. Я, честно говоря, буду это обходить, не буду в это погружаться. Но хочу сказать нечто в защиту такого психологического подхода. Многие не любят, когда математики строят математические модели психологических процессов, происходящих в душе человека. А эти модели могут просто быть необходимы для излечения людей с какими-то психическими болезнями, не говоря уже о том, что такие же модели используются для излечения болезней тела. Это как некий математический скальпель, которым вскрывается то, что так просто глазами не увидишь. И вот для Юнга таким математическим скальпелем служит его опыт психолога, которым он вскрывает подтекст книги Иова. И, как естественно ожидать со стороны психолога, то, что обнажается под этим скальпелем, вскрытое невидимое, – это некий аналог бессознательного. То есть, в Книге Иова есть то, что мы читаем, то, что я комментировал, – это как бы осознаваемый слой книги. Но есть ещё нечто другое, что уже словами, логикой не передашь. Это уникально в комментарии Юнга к книге Иова, это некое открытие. Однако, хотя он уделяет огромное внимание именно бессознательному, но для него перевод бессознательного в сознание, осознание – необходимая часть процесса развития личности, индивидуации. По Юнгу, это именно то, что происходит в книге с Иовом: он проходит процесс индивидуации – от какого-то бессознательного ощущения Бога к сознательному пониманию, представлению о Боге. Более того, с точки зрения Юнга, этот процесс происходит и с Самим Богом тоже. Бог как бы становится «более сознательным», то, что в Нём раньше было бессознательным – становится более сознательным. Вот такова концепция Юнга. То есть, несмотря на его внимание к бессознательному, сознание и осознание играет фундаментальную роль в этой концепции.

Вот несколько цитат из самого Юнга. «В высказываниях Христа есть признаки идей, выходящих за рамки традиционного христианства. К примеру, в притче о неверном домоправителе, мораль которой согласуется с апокрифическим изречением “Человек, если ты ведаешь, что творишь, ты блажен, а если не ведаешь, то проклят, и нарушитель Закона” (в одном апокрифе эти слова вкладываются в уста Христа). Это позволяет обнаружить некую иную этическую позицию, нежели ту, которую следовало ожидать. Моральным критерием здесь выступает сознательность, а не Закон. Например, хорошо, когда зло разумно подавляется. Плохо, когда поступок совершается бессознательно». Должен сказать, что существует исследование бывшего нашего соотечественника Владимира Лефевра о том, как понимают в разных культурах – хорошо или плохо осознавать добро или зло, и в его исследовании оказалось, между прочим, что в этом отношении советская культура довольно сильно отличается от культуры западной. Читаю дальше Юнга про сознание и бессознательность. «Перед судом природы и судьбы бессознательность никогда не бывает оправданием, напротив, за неё полагается суровое наказание. Вот почему вся бессознательная природа тоскует по свету сознания, которому она, тем не менее, упорно сопротивляется». Это объяснение Юнга объясняет и то, почему в его книге столько сарказма и иронии. Иронический голос – это, в том числе, голос бессознательного самого Юнга. Он говорит двумя голосами, но и сама книга Иова, которую он комментирует, тоже говорит двумя голосами.

Дальше о сознании, из Юнга. «Если уж человеку дана, так сказать, божественная власть, он больше не может оставаться слепым и бессознательным, он обязан знать о природе Бога, и о том, что происходит в метафизической области, дабы понять себя, и тем самым понять Бога». И вот это осознание для Юнга включает и то, что мы находим в самой книге Иова. Чтобы осознать то, что произошло с Иовом, чтобы понять Бога, чтобы понять Замысел Бога, автор книги Иова вводит сразу несколько разных позиций, разных углов зрения: это позиция Иова, это позиция его друзей, это позиция Елиуя и в конце – это позиция Самого Бога, финальная. То есть, чтобы понять, надо посмотреть с разных сторон, и это есть и в книге Юнга тоже. Он тоже, незаметно для читателя, кочует от одной позиции к другой, совершенно как в книге Иова. И одна из этих позиций – это позиция дерзкого атеиста. Поэтому, когда мы всё это читаем, у нас часто возникает желание эту книгу Юнга закрыть. Но надо потерпеть: это всего лишь одна позиция, которая необходима для полноты осознания.

Теперь я бы хотел сказать о моём собственном взгляде на эту книгу, на подход Юнга, в том числе, критически. Когда мы читаем книгу Иова, фокус нашего внимания на том, как страшно то, что с Иовом произошло. Почему это зло на него пришло – проблема теодицеи – и мы всегда на этом сосредоточены. Юнг сосредоточен не на этих человеческих проблемах. Может быть, он как профессиональный психолог просто устал от этих человеческих проблем, с которыми он каждый день встречался у своих пациентов. Он сосредоточентолько на Боге. И, говоря о Боге, он, как и Иов в библейской книге, выходит «за». Иову его друзья инкриминируют дерзость, с которой он говорит о Боге, – то же самое можно сказать и о Юнге. У него, местами, то, что он говорит о Боге, граничит просто с богохульством. Вот несколько цитат, которые, может быть, объясняют, почему вся эта книга проникнута такой иронией и сарказмом. «Я без смущения и церемонии буду предоставлять слово аффекту и на несправедливое отвечать несправедливостью, только тогда я научусь понимать, почему или для чего был поражён Иов, и что из этого последовало как для Бога, так и для людей. Тут в кратчайшие сроки происходят одна за другой страшные вещи – грабёж, убийство, умышленное членовредительство, отказ в праве на суд. При этом отягчающим обстоятельством является то, что Бог демонстрирует не понимание, сожаление или сострадание, а лишь беспощадность и лютый нрав. Апелляция к бессознательности не может иметь силы, потому что Бог вопиющим образом нарушил по крайней мере три заповеди из тех, что Сам же обнародовал на Синае. Друзья Иова вносят посильную лепту моральных пыток в его муку, и вместо того, чтобы, по крайней мере, от всего сердца помогать ему, которого Бог столь вероломно покинул, они слишком по-человечески, то есть, тупоумно морализируют, лишая его даже последней поддержки в виде участия, человеческого понимания, причём, невозможно окончательно отделаться от подозрения, что Сам Бог этому попустительствует».

Ну вот, каково нам, христианам, слышать эти слова? Например, что несправедливость Бога дает Юнгу право отвечать Богу несправедливостью! Но надо понять, что сарказм, который здесь звучит, не есть позиция самого Юнга. Это позиция Юнга как актёра на сцене, который играет некую роль. В данном случае, он играет роль, пытаясь говорить как бы от имени Иова, он делает вид, что он за Иова обижен на Бога, при этом не находясь в положении Иова. Но, не находясь в положении Иова, ни он, ни мы не имеем права говорить от имени Иова. Он пытается здесь в этих фразах быть как бы заступником за Иова этим своим сарказмом. Но Иову нужен другой Заступник с большой буквы, о Котором мы читали в книге Иова, – тот Заступник, Которым не только для Иова, но для всего человечества будет Иисус Христос.

И дальше, в этом же духе, он играет роль критичного атеиста, насмехающегося над, якобы, моральными дефектами Бога (совершенно в духе советской атеистической пропаганды), хотя не является, на самом деле, критичным атеистом. «Бог и не думает привлекать к ответственности сатану, уговорам коего Он последовал. Ему не приходит в голову объяснять Своё поведение, дать Иову хотя бы какое-то моральное удовлетворение. Он предпочитает разразиться в Своём всемогуществе грозой и броситься на полу-раздавленного человеческого червя с упрёками: Кто сей, омрачающий Провидение словами без смысла? В свете последующих речей Бога здесь поистине уместно задаться вопросом – а кто и какое Провидение тут омрачает? Ведь омрачено-то оно как раз с тех пор, как Бог решил биться об заклад с сатаной. Иов наверняка ничего не омрачал, а уж Провидение и подавно, ибо о таковом речи вообще не было, и впредь не будет. Пари очевидно не предполагало никакого Провидения. Ведь, должно быть, Сам Бог и подстрекнул сатану к спору, чтобы в конце Иов был возвышен, и такое развитие событий было, естественно, заранее известно всеведению Бога, и, может быть, слово «провидение» и указывает на это абсолютное и вечное знание. Если так, то позиция Бога в книге кажется тем более непоследовательной и непонятной, ибо в таком случае Ему надо было раскрыть Иову глаза на то, чтов отношении причинённой Иову несправедливости было как раз правильным и подобающим. Поэтому ответом на вопрос Бога будет следующее утверждение: Сам Бог и есть Тот, Кто омрачает Собственное Провидение и не обнаруживает никакого понимания. Он, так сказать, получает рикошетом Свой же удар, порицая Иова за то, что Сам же и делает. А человеку не должно быть позволено иметь о Нём мнение, а особенно понимание, которым Сам Бог не обладает. На протяжении 71 стиха в речи Бога Он вещает о могуществе Творца мира Своей несчастной жертве, осыпающей себя пеплом и скребущей свои струпья, уже давно в глубине души успевшей осознать, что она выдана сверхчеловеческому насилию, и ему совершенно не нужно вновь, уже до тошноты, слушать об этом могуществе. Бог, благодаря Своему всеведению, уж мог бы, конечно, знать, сколь неуместно в такой ситуации такое запугивание. Ему не трудно было бы увидеть, что Иов и до, и после этого верит в Его всемогущество, и никогда не подвергает его сомнению, и что он, уж конечно, никогда не предавал своего Бога. А Бог вообще так мало принимает во внимание Иова самого по себе, что по праву возникает подозрение в наличии у Него какого-то другого, более важного для Него, мотива, что Иов – не более, чем внешний повод к разбирательству внутри Самого Бога. Бог может всё, да и просто позволяет Себе всё, и глазом не моргнув. Он без зазрения совести может проецировать Свою теневую сторону и оставаться бессознательным за счёт человека. Он может кичиться Своим всемогуществом, издавать законы, которые для Него Самого не более, чем пустой звук. Убить или зашибить до смерти Ему ничего не стоит, а уж если нападёт блажь, то Он, словно феодальный сеньор может даже и возместить Своим крепостным ущерб, нанесённый их нивам псовой травлей. А кто потерял сыновей, дочерей, и рабов – не беда, Я дам тебе других, получше».

Специально привожу эту длинную цитату. Теперь, наверно, понятно, почему многие начисто отвергают этот комментарий Юнга. Но ведь он здесь как бы читает книгу Иова так, как её прочёл бы некий атеист. Юнг же не является атеистом, что видно из множества его других книг, да и из его ответа в самом конце жизни на вопрос интервьюера: «Так вы верите в Бога?». Юнг ответил: «Верю? Я не верю, я знаю». Пытаясь так проинтерпретировать книгу – в логической, атеистической плоскости – Юнг выделяет поверхностный слой книги, тот слой, в котором, вероятно, был написан «Прото-Иов». А есть глубокий слой, и Юнг, всё это написав, как бы подмигивает читателю, как бы говорит читателю, опять-таки в подсознательном слое, ни слова не говоря явно: «Ну что, читатель, доволен тем, что я написал? Тебе нравится то, что я написал? Не нравится? Ну тогда, если ты этим не удовлетворён, то иди дальше, иди вглубь, и там, в этой глубине ты найдёшь настоящий, глубинный смысл книги Иова. И в итоге читатель начинает видеть в событиях книги Иова, помимо их поверхности, второй, глубинный, слой – символический, архетипический, смысловой, подтекст, невидимый в книге, – поведение Бога, – который ко Христу ведёт в конце концов. Нам же важно это понять.

В сравнении с таким дерзновением, которое предпринял Юнг по отношению к нам, читателям, всё то, что пишут другие комментаторы, всё то, что я читал, это, я бы сказал, нулевая точка отсчёта, которая подобна позиции друзей Иова. А дерзновение Юнга подобно дерзновению самого Иова. Эта ирония, этот сарказм – это способ вывести на поверхность двуслойность книги Иова, привести её из подсознательного в сознательное. Есть ещё одна книга, где аналогичная ирония, – это книга Екклесиаста, устроенная в чём-то похоже на книгу Иова, и даже, возможно, написанная примерно тогда же, когда и книга Иова. Но здесь есть одно очень важное «но». Как только начинает звучать сарказм, сквозь сарказм начинает звучать голос дьявола. Издевательство, сарказм – это вот такая дьявольская стилистика. И это, к сожалению, тоже вмешивается, примешивается в этот замысел книги Юнга. Поэтому в том, что я читал, мы слышим ноты, которые мог бы сказать сам дьявол, прочитав книгу Иова, и их надо уметь отфильтровать от того, что до нас хочет донести Юнг, вероятно, предполагая, что мы, читатели, сумеем это сделать. Вот так всё это сложно, и чтение книги Юнга нисколько не проще чтения самой книги Иова.

И ещё один есть момент: сарказм – это самозащита Юнга, автора этой книги, от раны, которая ему нанесена богопознанием. Юнг сам пишет, что для него то, что он написал в этой книге, это вдумывание в Бога и в то, что произошло в книге Иова, – это для него была душевная рана. Это легко нам понять: если для нас книга Иова кажется уже далёкой и абстрактной, то давайте вспомним о тех Иовах, которые горели в печах Освенцима. Вот это уж, наверно, не оставит нас равнодушными и нанесёт нам рану. Сарказм – самозащита самого Юнга от этой раны. Я вот такое выражение для себя придумал: «Юнг – это Иов познания». Потому что у Юнга не было в жизни никаких таких ужасных потерь (семьи, собственности) – ничего этого. Юнг прожил относительно благополучную жизнь. А вот были те раны, которые наносит человеку процесс познания, когда он узнаёт то, что, может быть, ему спокойнее было бы не узнавать. Как пишет Екклесиаст: «Во многой мудрости много печали, и кто умножает познание – умножает скорбь». Понимаете, это всё то же, это всё Иововы дела. Как Иов открыл неведомое в Боге, так и Юнг открыл в книге Иова нечто внелогичное, нечто, что можно сравнить с магнитным полем: оно есть, в любой точке существует магнитное поле Земли, но мы его не видим и не чувствуем. Так и в книге Иова Юнг открыл то, что нельзя выразить рассуждением, что можно выразить только интонацией, и в том числе, вот этой саркастической, очень проблемной интонацией, которую мы встречаем у Юнга. Этим он пытается передать некое содержание, которое иначе не передашь.

Ну, и наконец последнее на сегодня. В том, что мы находим в этой книге Юнга, в её концептуальных, философских основах, в той философии, с которой он подходит к книге Иова, – отражены универсальные проблемы богословия, универсальные проблемы интерпретации сложных богословских вопросов. Эти проблемы обычно называются герменевтическими, они связаны с тем, как нам интерпретировать текст. Самая, пожалуй, фундаментальная проблема этого рода вообще в богословии, и в книге Иова, и в книге Юнга тоже – это противопоставлениереальностиБога иобразаБога. Иову друзья всё время подсовывают разные образы Бога, вполне привлекательные, но он их отвергает, ему нужен живой Бог, реальный. Но они взаимодействуют – этот Бог реальный и образ Бога. Они взаимодействуют в наших головах, в наших душах, в нашей жизни. И в этой книге Юнга они тоже взаимодействуют, и это фундаментальная вещь. Она напоминает то, что открыто впервые Кантом: что, когда мы говорим о чём-то (ну, о колокольчике каком-нибудь), этот колокольчик, помимо того, что он «вещь для нас», которую мы можем взять, осязать, пользоваться ею, – это ещё и некая «вещь в себе», которая познанию нашему недоступна. С колокольчиком это может показаться не вполне очевидным, а давайте возьмём кого-нибудь из наших близких людей (жён, мужей, детей, родителей и так далее). Мы, вроде бы, их знаем. Но мы знаем ту их часть, которая «вещь для нас». А какие они «в себе», внутри, сложные существа? Не только мы об этом не знаем, а даже они сами об этом не знают. Да что там говорить – и мы сами себя не знаем. Мы сами для себя тоже часто не «вещь для нас», а «вещь в себе», закрытая и таинственная. Вот это фундаментальный момент: может ли Бог, хоть в какой-то степени, быть для нас не «вещью в себе», а вещью открытой. Можем ли мы, хоть в какой-то степени, преодолеть то, что мы всё время работаем с образом Бога, а не с Богом реальным?

И второе проявление этой же проблемы. То, о чём говорится в книге Иова, – это реальное событие или это сочинение? Юнг всё время в своей книге говорит об этом, как о реальном событии. Я всё время в комментариях подчёркивал, что это сочинение, но сочинение, которое сыграло огромную роль в реальном развитии человечества на пути к Богу, ко Христу. Почему же Юнг, очень умный человек, вот так, несколько наивно, комментирует книгу Иова, как будто это всё ровно так и происходило, как будто мы держали Богу свечку и знаем, что Бог на самом деле кому и когда говорил? Потому что Юнг воспринимает то, что описано в книге Иова, какреальноесобытие, только которое произошло не в этой нашей земной жизни (где овцы, дети, и так далее), а в том, что Юнг называет плеромой, в Царстве Небесном, где живёт Бог. Вот там произошло это событие встречи Бога с человечеством, которое художественно отображено в книге Иова. И это событие встречи Бога с человечеством настолько важно, что оно, если так можно выразиться, побудило Бога воплотиться во Христе. Но об этом мы будем ещё говорить, это отдельная важнейшая тема, как это воплощение Бога во Христе видит Юнг. Это событие встречи Бога с человеком, отражённое в книге Иова, сыграло роль и в нашем человеческом понимании Бога, в эволюции образа Бога. Книга Иова изменила тот образ Бога, который присутствует и в сознательном слое человеческой культуры, включая Библию, и в бессознательном слое тоже, она на это подействовала, и это, собственно, самое важное, что можно сказать о ней, поэтому книга Иова так обильно и комментируется. Она потому подействовала на это, что она очень не примитивна, она очень глубока. Любой психолог скажет, что подействовать и изменить что-то в «сознательном» и «бессознательном» отдельного человека какими-нибудь простыми методами, например, дать ему какой-то глупый совет, не получится, это надо очень хорошо понимать человека и дать ему совет тонкий и ориентированный именно на этого человека.

Поскольку книга Юнга такая непростая, выстроить её в некую логическую цепочку, объяснить по-простому невозможно, и она в этом тоже верна своему объекту – книге Иова. И книгу Иова выстроить в логическую цепочку, упростив её, невозможно. При этом, когда я читал книгу Иова, я всё время пытался делать именно это. И сейчас, говоря о книге Юнга, я тоже пытаюсь сделать именно это. Просто такой дискурс, такое чтение, такой рассказ невозможно построить, не выстроив логическую цепочку, или надо быть каким-нибудь гениальным певцом, которому удалось бы это, как делалось в древности, спеть. Но, выстраивая логическую цепочку применительно к книге Юнга, я тем самым обедняю, затираю канал её связи с самой книгой Иова, эту похожесть книги Юнга на книгу Иова, через которую только и можно дать новое, недоступное логике, более глубокое понимание самой книги Иова. Ну, как говорится, делаем, что можем.