Мы продолжаем чтение книги Иова. Мы прочли 3-ю главу, и главные идеи из неё вычленили, а теперь мы эту же главу разберём уже по отдельным стихам. При разборе отдельных стихов возникают столь же важные, столь же общие идеи, как те, которые мы разбирали. Эта книга – мало того, что одна из самых трудных для понимания книг Ветхого Завета, и что она традиционно считается одной из книг, наиболее близких к Новому завету. Она, помимо этого, посвящена такой теме, которая ни одного нормального человека не может оставить равнодушным – теме человеческого страдания, страдания незаслуженного. В частности, всегда, когда философы, богословы говорят о страшной истории, которую у нас называют Холокостом, о том, что произошло во время Второй мировой войны, все, как правило, сопоставляют судьбу узников – жертв Холокоста с Иовом. И это, конечно, не случайно, потому что тот вопрос, который всегда возникает в разговоре о Холокосте – как Господь допустил это – это вопрос, который возникает и в книге Иова, он один из самых главных вопросов в ней. Возможно, не самый глубокий из вопросов этой книги, но из тех, которые задевают человека сильнее всего. Когда у человека случается неожиданное несчастье, многие люди кричат, даже не задумываясь, откуда-то из печёнок у них возникает крик: «за что?». А это как раз и есть один из главных вопросов книги Иова.

Вот первый стих:

1После того открыл Иов в уста свои и проклял день свой.

Слово «проклятие» встречается до этого в предыдущей главе, его жена призывает его проклясть Бога и умереть. В еврейском тексте сказано «благослови Бога и умри», но слово «благослови, как это ни парадоксально, в зависимости от контекста может означать действительно «благослови», а может, как в данном случае, означать «прокляни». В первом стихе третьей главы он, действительно, проклинает, но только он не Бога проклинает, а самого себя. Думаю, что это на самом деле некий психологический механизм проекции: Иов ещё недостаточно вышел за рамки привычного богопочитания, недостаточно забыл всё, что он знал и во что верил раньше, чтобы проклинать Бога как это ему велит жена. Поэтому он, видимо, желает где-то внутренне сказать что-то подобное проклятию Богу, но не решается, благочестие ему этого не позволяет, и поэтому он вместо Бога проклинает самого себя. Это такая проекция: когда мяч бросаешь об стенку, эта стенка отражает этот мяч в самого тебя. Вот так эта стена невозможности проклясть Бога отражает это проклятие Иова и оно, как в зеркале отражается и приходит на него самого. Это чем-то напоминает так называемый стокгольмский синдром, когда пленники, которых террористы берут в заложники, конечно, если бы им дать возможность, этих террористов растерзали бы и разорвали на части, но, поскольку это невозможно, их психологический механизм переключается в другой режим, как в зеркале отражается, и они начинают этих террористов уже как бы любить и защищать (за неимением возможности их проклясть или убить). Это известный факт, так это проклятие себя и своего дня рождения и надо понимать: как психологический перенос.

Дальше – целая группа слов Иова, в которых он проклинает уже даже не просто самого себя, а проклинает своё создание, своё возникновение, рождение. Его родила его мать, но на самом-то деле за этим стоит другое: его создал Бог, как и весь наш мир, так что и Иова в каком-то смысле родил Бог. Поэтому, когда он говорит «погибни день, в который я родился», это, строго говоря, богохульство, это высказывание против Бога. Иов, очень понятный нам по-человечески, в своём отчаянии начинает сам того не понимая, невольно способствовать дьяволу, потому что «погибни день, в который Бог создал мир» – это то, что дьявол мог бы сказать.

3погибни день, в который я родился, и ночь, в которую сказано: зачался человек!4День тот да будет тьмою; да не взыщет его Бог свыше, и да не воссияет над ним свет!5Да омрачит его тьма и тень смертная, да обложит его туча, да страшатся его, как палящего зноя!6Ночь та, - да обладает ею мрак, да не сочтется она в днях года, да не войдет в число месяцев!7О! ночь та - да будет она безлюдна; да не войдет в нее веселье!8Да проклянут ее проклинающие день, способные разбудить левиафана!9Да померкнут звезды рассвета её: пусть ждет она света, и он не приходит, и да не увидит она ресниц денницы.

К концу это уже проклятие не просто рождения самого Иова, а это проклятие всей вселенной. «День, ночь…», но ведь это чередование дней и ночей создал Бог! Звёзды, о которых здесь говорится – это тоже часть творения Бога. И даже левиафан, хотя, конечно, часть тёмных сил, противобожественных, но он тоже часть этого мира, сотворённого Богом. Вот всё это Иов проклинает, причём дальше у Иова есть много жёстких слов по поводу всего того зла, которым проникнута вся наша социальная жизнь, – что богатые угнетают бедных, что нет правого суда, что праведники страдают (как сам Иов страдает), а наоборот, люди беззаконные пользуются всякими благами, и так далее. Это типичные для пророков инвективы в адрес того, как устроена наша социальная жизнь. Но здесь Иов выходит за привычные пророкам рамки, идет ещё дальше. Социальная жизнь между людьми, народами, и так далее так устроена, потому что в ней дьявол действует. Иов не знает, что дьявол существует – это от Иова пока скрыто – но он видит, что во всём мироустройстве вселенной есть некое зло, оно проницает всё мироустройство. И он, за неимением знаний о дьяволе, поневоле относит всё это зло на счёт Бога (в чём, конечно, ошибается).

Ещё один элемент такого взгляда Иова на мир – уже более правильный элемент – состоит в том, что этот мир нельзя очистить в целом. Можно отдельного человека очистить, может быть, даже какой-то народ очистить, а вот избавить весь мир от того зла, которое в нём присутствует, просто невозможно. Апостол Павел говорит в Послании к Евреям о том, что все очистительные ритуалы, которые были приняты в Иерусалимском храме, – на самом деле, толку большого от них нет, они только временно и локально что-то могут очистить, а реальное изменение мира, настоящее – это не очищение, а преобразование,преображение– которое, по Павлу, осуществляется через Христа. А по книге Апокалипсиса, это излечение мира от зла достигается только преобразованием его в Новое небо и Новую землю. Так что Иов затрагивает здесь очень правильную, очень глубокую тему об этом зле, которое пронизывает всю нашу вселенную, которая создана Богом. Как же так – создана Богом, а её пронизывает зло? Ну, так и дьявол в ней тоже присутствует, никуда от него не денешься – вот отсюда и боль.

3погибни день, в который я родился, и ночь, в которую сказано: зачался человек!4День тот да будет тьмою; да не взыщет его Бог свыше, и да не воссияет над ним свет!

Слово «взыщет» тут не очень понятно. Это такая картина, что Бог за всем, что творится в нашем мире, как-то присматривает, это зло, которое действует в нашем мире, Бог как-то ограничивает и следит за этим (если можно так выразиться), как хороший хозяин. А здесь речь о том, что пусть Бог вообще даже не присматривает за этой линией Замысла Божьего, в которой находится Иов, за судьбой Иова. Что значит «не присматривает»? Это значит, что эта линия должна выйти из Замысла Божьего. Иов хочет, чтобы его жизнь из замысла Божьего ушла. Почему? Потому что, с его точки зрения, линия Замысла Божьего, на которой он находится, это плохая, катастрофическая линия, если он в своей праведности потерпел такой крах. Надо всё это стереть самого начала, с момента рождения Иова стереть всю эту линию и заменить её какой-то другой, как бы текущий вариант Замысла Божьего заменить на другой.

Мало того, что это относится к Иову, за этим стоит и нечто большее, гораздо более тревожное: может быть, всё творение Божье, вот этот наш мир, сотворённый Богом, тоже надо стереть и возвратить к началу, к моменту сотворения мира, и сотворить его по-другому, по-новому. Нечто подобное говорит Господь Моисею о народе Израилевом: что Я Свой замысел об этом народе стираю, потому что этот народ, поклоняющийся золотому тельцу на горе Синай, не оправдал моих надежд, и Я из тебя сделаю другой народ. Но Моисей заступается за свой народ и упрашивает Бога остаться в этом варианте Его Замысла, сэтимеврейским народом, на который Бог возложил Свою миссию и Свои надежды. А у Иова речь идёт о том, чтобы и Иова из этой нити Замысла Божьего перевести в какую-то другую нить, и весь мир вообще перевести в какую-то другую нить Замысла Божьего. Между прочим, в современной физике есть некие, я бы сказал, теоретические структуры, «виртуальные вселенные» или «параллельные вселенные», которые можно более или менее идентифицировать с нитями Замысла Божьего.

Ещё здесь сказано «да не воссияет над ним свет!». По-еврейски практически исключительно употребляется для света слово «ор», и, если Бог в начале сотворения мира говорит: «Да будет свет!», Он говорит «ор». А здесь употреблено другое, редчайшее слово «нэхара». Почему? Это какой-то другой свет, не тот свет, которым Бог создавал этот мир. То есть, тут ещё один намёк на то, что Иов призывает Бога переменить и Иова, и весь наш мир, как бы сделать из этой какую-то другую судьбу Иова или другую судьбу всего этого мира.

5Да омрачит его тьма и тень смертная, да обложит его туча, да страшатся его, как палящего зноя!

Дословно сказано немножко не так: «Пусть пугает его (этот день) чернота или горечь». Еврейское слово можно перевести, как «чернота» или «горечь». О чём тут идёт речь? Это ни в синодальном переводе не понятно, ни в еврейском тексте это тоже не очень понятно. Но, может быть (это самое простое толкование), речь идёт о солнечном затмении. То есть, пусть этот день постигнет солнечное затмение, причём не на пять минут, как обычно бывает, а вообще навсегда.

Здесь употреблено слово «омрачит». Это слово (еврейское «гаал») имеет тот же корень, что и слово «гоэл», «заступник», которое применяется, например, в книге Руфь, где Вооз по отношению к Руфи – такой гоэл, заступник, родич, который должен заступаться за попавшего в беду родича. А дальше это слово – по переносу – применяется ко Христу: Христос такой заступник завсе человечество, как бы новозаветный аналог ветхозаветного гоэла. Почему здесь употреблено это слово? Я думаю, что здесь оно имеет немножко другой оттенок. Гоэл, как родич,имеет правона вмешательство в судьбу своего другого родича, то есть, здесь подчёркивается родство светлого дня с тёмной ночью, которая может предъявить права на этот день. Вот что имеется в виду: тьма, предъявляющая права на свет.

6Ночь та, - да обладает ею мрак, да не сочтется она в днях года, да не войдет в число месяцев!7О! ночь та - да будет она безлюдна; да не войдет в нее веселье!

Еврейское слово «галмуд», строго говоря, означает не «безлюдна», а «бесплодна». То есть, Иов, который говорит Богу, в сущности, что Ты меня зря родил, (а за этим стоит, что Ты, Господи, всю нашу вселенную зря родил), об этой ночи говорит «пусть она ничего не родит», то есть, пусть весь мир будет бесплодным. Это та же самая мысль: что всё это рождение – от него, как говорится, одни только неприятности, одно страдание.

8Да проклянут ее проклинающие день, способные разбудить левиафана!»

Точнее, «готовые разбудить левиафана». Кто эти «готовые разбудить левиафана?» Я думаю, что по ассоциации с тьмой, о которой здесь уже в нескольких стихах говорилось, это некие тёмные силы. Левиафан – это символ чего-то мощного, и, с другой стороны, чего-то злого, особенно в конце книги Иова, когда Господь показывает этого левиафана Иову и его представляет, как некое средоточие надменности, гордыни и так далее – и невольно возникает ассоциация между левиафаном и дьяволом. Не знаю, можно ли иметь в виду под этим левиафаном конкретно дьявола, но это что-то с дьяволом связанное, и поэтому левиафана не надо будить (как говорит русская пословица, «не буди лиха, пока тихо»). Это очень правильные слова: зло в нашем мире иногда спит, оно, может быть, всегда присутствует в мире, но не очень активно себя проявляет, а иногда оно как бы пробуждается, и тогда начинается гражданская война в нашей стране, фашизм в Германии, и так далее. Тогда даже непонятно, откуда всё это взялось – вот разбудилось спящее зло.

Причём эти тёмные силы ночь проклинают, но они её не уничтожают. А что они с ней делают? Они эту ночь из мира Божьего переводят в свой тёмный мир, частью которого она естественным образом является. Не частью мира Божьего, а частью тёмного мира, где эти тёмные силы, где этот левиафан. Это надо пояснить. Слово «тьма» в христианстве толкуется, как правило, однозначно отрицательно, как некая метафора того, что от дьявола происходит. А в Библии, в Ветхом Завете, это слово имеет более детальные смыслы – три разных смысла. Первый – такой как в христианстве: тьма как символ зла, которая, действительно, от дьявола. Второй – это тьма как бы в положительном смысле – тьма, которая несёт в себе покой, которая упокоевает усталые, утомлённые души, и Иов дальше и об этом смысле тьмы говорит. Третий смысл, наиболее важный, это та тьма, с которой начинается Библия. В начале сотворения мира была тьма – тьма над бездной – ещё до того, как Бог сказал: «Да будет свет». Эта тьма, которая была в начале мира, – она добро или зло? Она и не добро, и не зло, или, если хотите, она и добро и зло. Это потенциал, из которого может родиться (и родится) всё, что угодно – и добро, и зло, и эта добрая тьма, тьма покоя, и эта злая тьма, тьма дьявольская, тьма агрессивная. Здесь, конечно, Иов говорит пока что об этой ночи, которую он проклинает, во втором, злом смысле, он её как бы отсылает в этот мир зла. Почему? Потому что, с его точки зрения, эта ночь его рождения ничего, кроме зла, ему не принесла, поэтому пусть она к своему законному месту – в мир зла – и попадёт.

9Да померкнут звезды рассвета ее: пусть ждет она света, и он не приходит, и да не увидит она ресниц денницы10за то, что не затворила дверей чрева матери моей и не сокрыла горести от очей моих!11Для чего не умер я, выходя из утробы, и не скончался, когда вышел из чрева?12Зачем приняли меня колени? зачем было мне сосать сосцы?

Слово «матери» здесь в синодальном переводе курсивом, потому что оно вставлено. Иов о матери своей на самом деле не упоминает, и это очень характерно. Иов, который призывает на себя смерть, он как многие современные подростки, которые кончают самоубийством, – не думает о том, что’ его смерть означает для его матери, если она жива. Да, он страдает, ему плохо, но если, допустим, Господь по его слову убьёт его совсем – что’ это будет для его матери? А он не думает ни о матери, ни о жене, он не думает ни о ком. Он, как это характерно для многих сильно страдающих людей, весь погружён в самого себя. Мы это знаем по своему опыту: когда нам очень больно, когда нам очень плохо, мы как-то замыкаемся сами в себе. И это одна из важнейших тем книги Иова, которая нигде явно не сформулирована. Наряду с той темой, что страдание как бы выбивает человека за рамки всех им принятых картин мира, потому что они уже не годятся ни для человека в Освенциме, ни для человека, сидящего на мусорной куче, есть вторая тема – что человек, который так сильно страдает, имеет тенденцию только своё страдание видеть, и только на нём фокусироваться. Бог же хочет другого. Бог хочет, чтобы это самозамыкание было преодолено, и чтобы этот страдалец выходил в мир. В конце книги есть на это намёк, когда Иов молится за своих друзей, которые ему, кстати, ничего хорошего не сказали, а только мучали его всё время своими спорами. Да можно и больше сказать – есть же такие люди, как Бонхеффер, например, которые в Освенциме молились за своих палачей, потому что они считали, что Бог для того в Освенцим их и поместил, чтобы они молились за палачей и тем самым как–то способствовали победе над этим злом, которое в Освенциме имело такую чудовищную форму. И более того – Христос, которого вели на крест, молился за Своих палачей, за тех, кто Его вёл на крест. Я понимаю, очень трудно быть таким, как Христос, или как Бонхеффер, или как Иов в конце этой книги – не на самом себе фокусироваться в своём страдании, а думать о тех, кто тебя мучает. Почему? Да потому, что они такие же люди, как ты. Вот друзья Иова – они же такие, как он. Они его мучают не нарочно, конечно, но на самом деле они его палачи, они делают дьявольскую работу по отношению к нему. А эти палачи в Освенциме – эсэсовцы и всякие прочие? Это что, другие люди, не как мы с вами? Нет, такие же, как мы – из плоти и крови, как мы, просто в них дьявол действует. Как замечательно говорит апостол Павел: «Наша брань не против плоти и крови, а против духов злобы поднебесных». Это люди из такой же плоти и крови, как и мы, но в них действуют духи злобы поднебесные. И одно из сильных оружий против этих духов – это когда тот, кого одержимые ими люди мучают, молится за них. Как Христос, когда Его ведут на крест. Вот такой ещё есть урок книги Иова.

13Теперь бы лежал я и почивал; спал бы, и мне было бы покойно14с царями и советниками земли, которые застраивали для себя пустыни,15или с князьями, у которых было золото, и которые наполняли домы свои серебром;16или, как выкидыш сокрытый, я не существовал бы, как младенцы, не увидевшие света.17Там беззаконные перестают наводить страх, и там отдыхают истощившиеся в силах.18Там узники вместе наслаждаются покоем и не слышат криков приставника.19Малый и великий там равны, и раб свободен от господина своего.

Иов, говорит здесь, конечно, о своей собственной смерти – что он хочет умереть и получить тем самым покой. Но ведь за этим же большее стоит! Ведь это «беззаконные наводят страх», «узники слышат крики приставника», «раб угнетается господином» – это же не только Иова касается, это вся наша жизнь так устроена. То есть, он здесь говорит, что, чем эта наша жизнь со всем её злом, лучше пустота без зла – такой царский дар: пустота, как свобода от зла. Дар Божий – вот этот покой и пустота. Это напоминает «Мастера и Маргариту», где в конце передаются слова Христа «он не заслужил света, он заслужил покой». Покой, и этот покой – одновременно свет, вот что-то в этом роде и здесь говорит Иов.

Это все с точки зрения такого измученного человека как Иов. Нам понятно, что человек в таком состоянии говорит, что лучше смерть и покой, чем жизнь и вот такие постоянные муки. Нам легко поставить себя в его положение, мы в жизни, может быть, бывали в каких-то подобных ситуациях сами. Но вот апостол Павел говорит, что смерть есть главный враг, который стоит, на самом деле, за всем тем злом, которое есть в мире, как невидимый кукловод, а значит, и за этим страданием, в том числе, которое Иов переживает. Например, одним из главных источников всего того зла, которое есть в мире, является страх. Страх чего? Страх смерти. Вы посмотрите, что происходит в современной политике – как все государства боятся друг друга, готовы уничтожить друг друга (и, может, и уничтожат, я не могу, к сожалению, исключить, что нам и это придётся пережить). Откуда это? Страх смерти. Если бы не было смерти, люди бы не боялись ничего, 99% зла не было бы в мире, потому что оно страхом генерируется. Потому что страх – самый мощный инструмент дьявола, и страх (опять по апостолу Павлу) противопоставлен любви, а любовь – это самый мощный инструмент Бога. Поэтому, хотя мы можем понять эту точку зрения измученного человека, что лучше покой и смерть, но Иов должен перейти на точку зрения Бога, и, если так можно выразиться, перевести фокус с себя на Замысел Божий о мире, а этот Замысел требует уничтожения смерти. Вспомним, что Апокалипсис, где изложен Замысел Божий о мире в наиболее явной форме, как раз уничтожением смерти и кончается. Там явным образом сказано, что в этом Новом Иерусалиме, Новой земле, Новом небе нету ни болезней, ни слезы, ни смерти – ничего этого нет. Вотэтоточка зрения Бога, это фокус Его Замысла, а не фокус внимания отдельного страдающего человека. И одной из задач книги Иова – чтобы мы тоже впитали эту точку зрения, мы, которым по-человечески, наверно, Иов близок, ближе, чем божественная точка зрения, и мы думаем, что – да, смерти когда-то не будет, но сейчас-то она есть, и ничего с ней не поделаешь. Нас всё-таки книга Иова призывает перейти с этой точки зрения Иова на точку зрения Бога, потому что смерть ради покоя – это решение простое (эвтаназия, люди, тяжело больные раком, например, сами об этом просят). Оно вроде бы простое решение проблемы боли и зла, но это же иллюзорное решение, это решение в сталинском духе («нет человека – нет проблемы»). Разве вот так проблемы решаются? «Нет жизни – и нет страдания» – это не решение. Это решение разрушительное, а Бог зовёт не к разрушению, а к созиданию, Бог зовёт нас к сотворчеству с Ним. В итоге, и книга Иова кончается тем, что этот страдалец оказывается со-творцом Бога – в том смысле, что в нём уже зарождается будущий Христос.

Ещё один момент. По Иову (в этом фрагменте), смерть лучше жизни, по крайней мере, для него. Между жизнью и смертью есть некая зеркальная симметрия, так что можно сказать, «смерть – это жизнь, а жизнь – это смерть». Но эта зеркальная симметрия – как между Богом и дьяволом (дьявол, говорят, «обезьяна Бога», зеркальное отражение Бога – всё, что он делает, вроде похоже на то, что делает Бог, но с точностью до наоборот: то, что было левым, становится правым, а то, что было правым становится левым). И так же, как эта зеркальная симметрия зависит от системы отсчёта, так и то, как мы посмотрим на жизнь: мы можем посмотреть на жизнь так, что она будет выглядеть, как смерть, и можем посмотреть на смерть так, что она будет выглядеть, как жизнь. И более того – то, что наша земная жизнь, привычная нам, с какой-то точки зрения и есть смерть (но духовная смерть, не биологическая), – это же, в сущности, слова Христа, которые за Ним подхватывает апостол Павел и вообще вся Церковь. Христос, конечно, говорит это не с нашей земной (социальной, биологической) точки зрения, а с точки зрения Царства Божия. Это, конечно, парадокс – что наша жизнь на самом деле смерть, а смерть – это жизнь. Но в обряде крещения в современной Церкви это самое и говорится – что мы в крещении умираем и рождаемся заново в новую жизнь. То есть, этот парадокс в христианстве присутствует неустранимо. А Иова из Ветхого Заветавыталкиваетв этот христианский парадокс через его страдание. Он и хотел бы жить привычной, логичной, благополучной жизнью, но именно в этом и смысл того, что происходит с ним – что его выталкивает в эту парадоксальную сферу.

20На что дан страдальцу свет, и жизнь огорченным душею…

Этот вопрос «на что?», «зачем?» потом повторяется в 23-м стихе:

23На что дансветчеловеку, которого путь закрыт…

Правда, в 23-м стихе слова «На что дан свет» – вставка в синодальном переводе, сделанная для ясности, потому что по-еврейски сказано не совсем ловко грамматически. Но всё равно вопрос «на что?», разумеется, присутствует, это главный вопрос, который можно задать от имени вообще всего человечества Богу: «Господи, зачем Ты нас создал?», «Ты от нас чего хочешь?». Это может задать и каждый человек про себя самого: «Зачем? Бог чего от меня хочет в моей жизни? В чём смысл моей жизни?». И всё человечество может этот вопрос задать. Причём, человечество в этом нашем мире – единственная тварь, которая вообще способна этот вопрос задать. Потому что Бог сделал человека разумным, способным задавать эти вопросы Иова, а разум-то и делает нас с вами Иовом, потому что, если бы мы были такими, как животные, мы и принимали бы страдания, как животные – с мукой, но этот вопрос «зачем?» не возникал бы. У кота или у собаки, когда они при смерти (вы, наверное, видели) не возникает этого вопроса «зачем?». Они мучаются, они страдают, но принимают это всё как очень плохую, но неизбежную часть жизни, а человек задаёт вопрос «зачем?» Иов задаёт вопрос «зачем?» И когда человек задаёт вопрос «зачем?», это вопрос очень рискованный и тонкий, потому что самый простой ответ на этот вопрос, то, чего дьявол хочет добиться и от людей, и от Бога: «А низачем!», «а ни на что!», «ничего этого не надо!» И Ты, Господи (говорит дьявол Богу) людей создал разумными совершенно зря, от этого им одна мука. Ты лучше их вообще уничтожь (дьявол этого, конечно, больше хотел), или, если не уничтожишь, то, по крайней мере, введи их в это бессознательное состояние животных – им же самим от этого будет легче. Пожалей их. («Фауст» начинается с того, что дьявол примерно эти слова говорит Богу). Это, конечно, решение проблемы таким путём: «нет человека – нет проблемы». И все коллективные сущности вокруг нас, все эти пропагандистские органы, все государства, школы, иногда даже семья – всё это пытается создать нам такую картину мира, в которой этот острый вопрос «а смысл-то в чём?», «на что?», «для чего это?» у нас не возникал бы. Бог от индивида хочет, чтобы он, как Иов, всё время задавал вопросы «на что?», «зачем?», «в чём, Господи, смысл всего того, что Ты делаешь?», а все коллективные общности стараются как-то приглушить этот вопрос и людей от этого вопроса как-то отвлечь, потому что этот вопрос для коллективов человеческих разрушителен. Потому что коллективы – это машины, а машинам нужно, чтобы их шестерёнки вертелись так, как им положено, и вопросы «для чего?» и «зачем?» не задавали. А ведь животные, растения и весь мир неживой тоже – они и есть эти шестерёнки, они крутятся в этом, так сказать, природном механизме и не задают себе вопроса «зачем?». И так и должно быть, Замысел Божий в том и состоит. Но относительно человека Замысел Божий – другой: человек не должен превращаться в шестерёнку, а должен постоянно задавать себе этот вопрос «зачем?», «на что?». Я постоянно отрицательно отзываюсь о человеческих коллективах вообще, но это не только мой жизненный опыт, это и то, что говорит сам дьявол Христу в сцене искушения Христа. Он говорит о государствах: «все эти царства даны мне» – да, это так: они в его власти. И с людьми, соответственно, они делают дьявольскую работу. А главная тема книги Иова – дьявол хочет сделать одно, а Иов не даёт с собой это сделать, и (конечно, с помощью Бога, невидимой для самого Иова), вот этот дьявольский замысел разрушает, и побеждает.

20На что дан страдальцу свет, и жизнь огорченным душою,21которые ждут смерти, и нет ее, которые вырыли бы ее охотнее, нежели клад,22обрадовались бы до восторга, восхитились бы, что нашли гроб?

Иов не знает, что дьявол вообще существует, он не знает, что за кулисами этого его страдания находится противостояние Бога и дьявола, но он что-то чувствует интуитивно. Он чувствует, что есть какая-то борьба, и он эту борьбу отображает в картину противостояния жизни и смерти. Сама тема противостояния жизни и смерти – это тема противостояния Бога – Создателя жизни – и дьявола – отца смерти. И даже не то важно, что здесь Иов как бы высказывается в пользу того, что лучше смерть, чем жизнь. Важно другое – что он чувствует это противостояние смерти и жизни, которое за кадром во всей его истории. Весь объём смерти, за которым стоит дьявол, Иов, конечно, не чувствует и не понимает – ему кажется, что смерть – это покой, а смерть – это дьявол, это отнюдь не покой. Так же и весь объём жизни, который стоит за тем, что с ним происходит, он не знает. Это будет ему явлено только в самом конце этой книги, когда Бог – Создатель жизни явит ему весь удивительный, парадоксальный, невероятный объём жизни, которая связана с Богом, – такой огромный объём, что Иов просто испугается. Это те слова, которые говорит апостол Павел, которые Достоевский повторяет: «Страшно впасть в руки Бога живого». Не только «впасть в руки», даже просто ощутить, увидеть Бога во всей полноте Его жизненности – это уже действительно страшно. Это, между прочим, одна из тем книги Карла Густава Юнга «Ответ Иову».

23На что дан свет человеку, которого путь закрыт, и которого Бог окружил мраком?

Этот путь не столько закрыт (по-еврейски сказано «сотар», «скрыт»), сколько скрыт, как тьмой покрыт, и в этой картине намёк на путь самого Иова, на ощущение самого Иова, что этот путь, который можно назвать крестным путём, который привёл его на эту мусорную кучу, скрывает за собой нечто большее, чем беспричинное, незаслуженное Иовом страдание. «Что-то тут есть, Господи» – чувствует Иов, «но покажи мне это, чтобы я, страдая, по крайней мере, страдал осмысленно». И это главная линия всего того, что дальше происходит в книге Иова.