Мы приступаем к трудному этапу в чтении книги Иова – к заключительному обзору, а эта книга обзору и резюмированию очень трудно поддаётся. Обзор будет долгий, в силу богатства этой книги содержанием и её важности. Первая часть – собственно, о самой этой книге, о её роли, о её месте в Библии, о её месте в Замысле Божьем.

Замысел Божий – это то, чему книга, в основном, и посвящена, она вся есть попытка донести через Иова до читателя сложный и парадоксальный Замысел Божий. Но при этом, удивительным образом, сама эта книга оказалась частью Замысла Божьего о человечестве. Она в нем играла и играет по сей день очень важную роль. Смысл Замысла, действующего через книгу, в том, чтобы до нас, как до Иова, донести, в чём, собственно, этот Замысел состоит. Иову это было очень сложно понять, и, в итоге, даже к концу книги это не сформулировано какими-то чёткими словами, как таблица умножения. Так же и нам не так просто понять, что эта книга в итоге хочет до нас донести. При этом призвание этой книги в Замысле Божьем – не просто нас о чём-то проинформировать, а чтобы эта книга начала действовать в этом нашемреальноммире, а не в мире, так сказать, художественного вымысла. А ведь вся книга – это некий художественный вымысел, некий роман о происходящем, и вот этот роман должен начать действовать в нашем реальном мире. Потому что этот роман – не просто сочинение, он гораздо больше, чем сочинение, это книга боговдохновенная. Она доносит до нас то, что можно назвать «архетипом» – архетипом смысла страдания и смысла жертвы, который достиг своей кульминации во Христе на кресте. Этот архетип существует от века, от начала времён, и даже до начала времён, как и все архетипы существуют где-то у Бога, в Царстве Небесном. Как всё, что связано с Богом, это очень сложно донести до нас, людей, чтобы мы нашим человеческим мозгом и нашим человеческим языком это поняли, поэтому и книга эта такая сложная. Но всё-таки смысл её и назначение – в том, чтобы мы не просто составили себе интеллектуальное представление о Замысле Божьем, о смысле страдания и жертв, которыми наш мир наполнен, а чтобы это понимание, этот смысл через читателей, через нас, так сказать, выпрыгнул в мир и начал в мире действовать. Это черта не только книги Иова, а вообще черта любой великой литературы: то, что в ней написано, – это, конечно, художественный вымысел, и, тем не менее, этот вымысел выходит в реальный мир и начинает в этом мире действовать. Вот так же этот архетип страдания и жертвы «выпрыгнул в мир» через Христа, и, хотя Христа физически нет с нами здесь, этот архетип, всё равно продолжает действовать. Крест – этому свидетельство, и само то, что везде мы видим этот крест, как символ страдания и жертвы, показывает, что этот архетип продолжает действовать и сегодня.

Таким образом, эта книга не призвана просто донести до нас какое-то богословие, какую-то информацию, какое-то понимание. Конечно, эта вся книга символична, но это то, что называется «действующий символ». Мы привыкли считать, что в нашем мире всякий реальный эффект достигается какими-то материальными усилиями. Вот мы читаем Библию, и там всякие войны, убийства, цари, и так далее – всё это материальные вещи и действия. Но на самом деле Библия – это не информация о каких-то материальных событиях, не хроника и история, а этодействующий символ, и в этом главный смысл Библии и её роль. В Библии полно частных, конкретных символов, и каждый из них призван через нас, читателей, действовать в этом мире. Даже то, что выглядит, в общем-то, как некое указание, кодекс (моральный, а то и даже уголовный, которого полно, особенно в начале, в Моисеевом Пятикнижии) – это, на самом деле, не уголовный кодекс, а символ. Даже Десять Заповедей – это символ. Вот самая известная из Десяти Заповедей: «Не убий». Это что – просто указание, и точка? Выполняй всегда, и думать тут не надо? Нет, слова «не убий» – это глубокий символ. Мы, люди, бываем просто вынуждены, по тому, как устроен наш мир, в этом мире время от времени убивать (вспомним, например, Великую Отечественную войну, которая вынудила убивать людей, которые отнюдь убивать не хотели). Слова «не убий» заставляют нас задуматься над духовным смыслом, который стоит за тем, когда один человек у другого человека отнимает жизнь: это может быть действием дьявола, а это может быть действие, конечно, ужасное, но в нашем насыщенном всякими ужасами мире это действие может быть действием Божьим. Таким образом, даже такая конкретная вещь, как заповедь, – это действующий символ, а не просто «уголовный кодекс».

Ещё один пример того, что эта книга не призвана нас информировать, а призвана что-то делать, действовать в мире через нас. Прямо с первой главы, когда дьявол входит к Богу куда-то на небеса, можно сказать, открывая дверь туда ногой, невольно возникает вопрос: а, собственно, откуда в этом мире сатана? И мы до конца книги ответа на этот вопрос не находим. Господь к концу книги показывает Иову некий символ сатаны в виде левиафана. И что, это нам объясняет, откуда в этом мире сатана, и зачем его в этом мире Бог терпит? Нет, нет этого ответа. Почему? Да потому, что смысл этой книги совсем не в том, чтобы нас проинформировать о сатане. Церковь создала богословские конструкции, которые призваны объяснить, откуда в мире сатана: что это ангел Божий, созданный Богом, который возгордился и в этой гордыне своей пал, стал противником Бога. Но ничего этого в книге Иова не содержится, она даже и не пытается нам рассказать историю, откуда взялся сатана. Она говорит о сатане очень конкретные вещи, особенно в конце, где он показан в виде левиафана, она говорит нам: «помни о борьбе». То есть, нам не обязательно знать, откуда он взялся. Нам надо знать,что с ним делать в этом мире.

Вся книга нацелена на действие, и поэтому она по-новому, какой-то новой гранью к нам поворачивает весь Ветхий Завет, в который она входит, всё богословие Ветхого Завета. Мы обычно понимаем богословие как то, что призвано объяснять – объяснить Бога, отношения Бога с людьми, и так далее. И место книги Иова в богословии Ветхого Завета не простое. Она вся насыщена ветхозаветным богословием. Например, чисто ветхозаветная мысль, что и добро, и зло происходят в мире от Бога, – эта мысль проходит сквозной линией через всю книгу, но эта ветхозаветная мысль подана с определённым замыслом. На поверхности, особенно, когда Иов сам говорит, что и доброе, и злое будем от Бога принимать, может показаться, что книга Иова подписывается под этим ветхозаветным взглядом: она же так детально и убедительно этот взгляд излагает! Но значит ли это, что она с ним соглашается? Думаю, что нет. Уже само то, как она начинается, – с того, что, всё-таки, испытания Иова не от Бога исходят, а от дьявола, – уже это показывает, что она, с одной стороны, доносит до нас эту ветхозаветную картину мира, а с другой стороны, с ней полемизирует, спорит. Я говорил, что ветхозаветный взгляд, что от Бога в мире и добро, и зло, в Новом Завете преодолевается. Мы в Евангелии встречаем ещё более чёткий, чем даже в книге Иова, образ дьявола, сатаны, как противника Бога и источника зла. То есть, книга Иова – это шаг к Новому Завету, провозвестник Нового Завета, причем в очень многих отношениях, а не только в вопросе о дьяволе. Мы говорили, что там есть некое предугадывание будущего Христа как Посредника между человеком и Богом, да и много других будущих новозаветных моментов в этой ветхозаветной книге.

Многие исследователи этой книги так и считают, что из всех ветхозаветных книг это самая новозаветная. И поэтому, если говорить о месте этой книги в Замысле Божьем, то это место должно как-то отразиться в месте этой книги в Библии. И своё настоящее место она приобретает только той Библии, которая у нас в руках: в Библии, которая есть совокупность Ветхого и Нового Завета. Только из Ветхого Завета понять книгу Иова нельзя. Это, кстати, одна из причин, почему была полемика вокруг того, надо ли её включать в Библию, или нет. Она как некий мост между Ветхим Заветом и Новым Заветом, и поэтому, хотя она традиционно стоит в середине Ветхого Завета, но по логике её, конечно, надо было бы поставить последней книгой Ветхого Завета, за которой уже начинается Новый Завет.

Этот подход к книге Иова, я бы сказал, не очень традиционен. По сей день есть масса комментаторов, богословов, которые пытаются всё-таки, если так можно выразиться, втиснуть книгу Иова в Ветхий Завет, то есть, проинтерпретировать её, исходя из концепций ветхозаветного богословия, которое излагается в других книгах Ветхого Завета, из более или менее цельной картины богословия Ветхого Завета. Я говорю «цельной», несмотря на то, что, конечно, богословие Ветхого Завета динамично развивалось на протяжении примерно тысячи лет. Тем не менее, какая-то своя цельность в нём есть, а книга Иова из этой цельности выламывается, такое возникает ощущение при её чтении. Когда пытаешься понять эту книгу как «одну из ряда», например, в ряду с Пророками, которые, конечно, замечательные, тоже куда-то к Новому Завету ведущие (как Исайя) – всё равно, такое ощущение, что из этого ряда книга Иова выламывается. И если мы пытаемся её в этот ряд впихнуть, то она просто теряет свой смысл, потому что главный её смысл, её место в Замысле Божьем, роль её в реальной истории человечества – это место и роль как такого мостика от Ветхого Завета к Новому. Поэтому в ней есть и ветхозаветное, и новозаветное.

Теперь об этой книге как вопросе. Читая, мы много раз встречаемся с тем, что в этой книге, можно сказать, вопрос на вопросе. Друзья Иова – те больше пытаются что-то утверждать, ну, а Иов в основном задаёт вопросы – Богу, друзьям, сам себе. А главное – это то, что речь Бога в конце, которая, по идее, должна представлять собой ответ на вопросы Иова, на самом деле представляет собой сплошную совокупность вопросов. Сколько там в русском тексте вопросительных знаков – чуть ли не в каждом третьем стихе встречаем вопросительный знак! А почему вся книга Иова – это книга вопросов? Потому что это тот путь, которым она ведёт читателя – путем Иова, заметьте, ведь путь Иова в этой книге – это путь вопросов! Иов в итоге приходит к какой-то новой общности с Богом, о которой Сам Бог может сказать, что «Иов обо Мне говорил верно». А как он туда приходит? Через свои неуступчивые, неумолимые вопросы к Богу. И вот этим же путём книга ведёт и нас. Мы её должны читать не так, как иногда пытаются прочесть: «да, да, всё хорошо, всё правильно – это же Библия!». Например, Иов говорит в самом конце первой главы: «Господь дал, Господь взял. Да будет имя Господне благословенно!». Как это понять – он всё потерял, у него всё отняли, а он говорит: «ну и ладно, раз Бог так хочет, пусть так и будет»? Можно это и так прочесть, и не как вопрос, а так: «ну, раз Библия так говорит, то, наверно, это правильно». И дальше Иов говорит во второй главе: «Неужели доброе мы будем принимать от Бога, а злого не будем принимать?». Тоже можно к этому отнестись так: «да, да, всё хорошо, всё правильно – и злое будем от Бога принимать, конечно, как же иначе». Так читать означает не понять то, что задумано гениальным автором этой книги, как вопросы, которые должны нас потрясти, шокировать. Когда Иов, всё потеряв, говорит эти слова, мы должны головой затрясти: как это так? Это неестественно и неправильно даже с богословской точки зрения – мы-то знаем, что это отнюдь не Господь взял. И «доброе и злое мы будем принимать» – это что значит? Давайте примем Освенцим, и всё остальное тоже, раз это от Бога? То есть, если мы эту книгу читаем не как книгу вопросов, а как книгу ответов, при этом совершенно не заботясь, что одни ответы противоречат другим, то нам просто бессмысленно её читать, она не сработает. Она никуда нас не поведёт. А она должна нас повести от вопроса к вопросу, как она ведёт Иова.Иова, в сущности, ведёт Бог в этом испытаниичерез непонятное и неприемлемое для Иова. Все «общепринятые» объяснения типа «ну вот, это с тобой произошло, потому что ты, наверно, грешный», и всё тому подобное, что ему пытаются подбросить друзья, он это всё отвергает. Он чувствует, что это не ответ на вопрос, это неприемлемо. И мы тоже, когда читаем, как Иов, должны сказать: «нет, это неприемлемо, тут что-то другое должно быть» на многое из того, что в этой книге говорится, даже если это сам Иов говорит, например, «Господь дал, Господь взял». Только тогда эта книга нас поведёт за собой.

В этой книге, конечно, есть, говоря формально, и ответы. Иов о чем-то утверждает, что вот так оно и есть, и друзья тем более, у них сплошные утверждения. На самом деле, это иллюзия, что это – ответы. Эти «ответы» – это, на самом деле, новые вопросы, так же, как «будем принимать от Бога и добро, и зло». К этому «ответу» надо приставить вопросительный знак. А ведь многие комментаторы и проповедники просто это цитируют и говорят: «ну вот, и мы в нашей жизни не должны роптать на Бога, а должны принимать от Бога и добро, и зло». Когда вот так смотрят на книгу Иова, она работает ровно в обратном направлении, чем то, как она задумана. Если её так читать, она работает не на Бога, а на дьявола, потому что ведь по самой этой книге дьявол именно того и хочет, чтобы то, что произошло с Иовом, он принял, смирился с этим, и, как на это надеялся дьявол и как говорит его собственная жена, похулил в своём отчаянии Бога. А на самом деле, эти слова – не ответ, а вопрос: «А правда ли, что мы должны принимать от Бога и добро и зло, и что это за зло, которое от Бога исходит?». И тут не ответить простым «да» или «нет»: хотя я все время подчеркиваю, что нельзя считать, что, раз Бог всемогущ, от него все и исходит, в том числе зло, но ведь в книге Иова так нарисовано, что в какой-то мере это от и Бога исходит, Он же дал согласие на это всё! Вот в это мы должны вдумываться, воспринимать, как адресованный нам вопрос, мучаясь над которым, как мучился Иов, мы идём путём Иова и приближаемся к Богу живому.

И вот, поскольку эта книга представляет собой книгу вопросов, она резюмированию и такому обзору, который мы сейчас делаем, в сущности, не поддаётся. Мои комментарии к Библии некоторыми людьми воспринимаются так, что сам комментарий очень длинный, а проще прочитать резюме, заключительный обзор, который мы делаем после каждой книги Библии. К каким-то книгам это применимо. Мы сейчас делаем обзор книги пророка Осии, и её вполне можно свести к какому-то резюме, в нём что-то потеряется, но всё-таки довольно много останется. Книга Иова такому подходу не поддаётся, поэтому если кто-нибудь попытается вот этот начатый нами обзор оторвать от основного чтения, то я боюсь, что самое главное в этой книге потеряется.

Когда задаются вопросы, когда вообще люди сотрясают воздух своей речью, то, наверно, люди в итоге хотят что-то узнать. Так что мы, в итоге, из этих всех вопросов узнаём? Начнём даже не с себя, начнём с героя этой книги, с Иова. Совершенно очевидно, что он к концу книги узнаёт что-то главное, то, чего он добивается с самого начала книги – смысл происходящего с ним. И при этом он нигде не формулирует это. Бог говорит, что «Иов говорил обо Мне верно», но Он же не говорит,чтоименно Иов о Боге говорил верно. Это не сформулировано ни в виде чего-то, подобного Десяти Заповедям, ни в виде «портрета» Бога, ни в виде понимания того, почему и зачем это испытание с Иовом случилось. Это автор в уста Иова нигде не вкладывает, поскольку совершенно правильно понимает, что это тайна, это невыразимо.

Но Иов это узнаёт. А мычтоузнаём? Я говорил, что в результате чтения этой книги, так, как она задумана, явленный в ней архетип страдания, жертвы, и всего прочего должен как бы выпрыгнуть в нас из текста и начать в нас действовать, а через нас действовать в окружающем мире. Но невольно мы себя спрашиваем: «ну, хорошо, акакон выпрыгивает?Чтомы, в итоге, узнаём о Боге, о Замысле Бога в мире, и так далее – особенно из речи Самого Бога в последней части». И вот, как Иов положил руку свою на уста свои, выслушав эту речь, так и мы, читатели. Прочтя всю эту книгу, и особенно речь Бога в ее конце, и задавая себе естественный вопрос: «А что же мы о Боге узнали из всей этой книги?», мы можем только положить руку свою на уста свои, и сказать, что какая-то невыразимая тайна до нас донесена, но словами мы её выразить не можем. Ее мы, наверное, чувствуем в глубине своей души, а вот так, чтобы сформулировать логически, – этого не получится. И точно так же возникает вопрос: второй (если так можно выразиться) «герой» этой книги – это дьявол.Чтомы о нём узнаём из этой книги? Наверное, нам бы важно что-то о нём узнать. Ответ примерно такой же: ничего такого, что можно было бы назвать описанием или характеристикой дьявола, мы не узнаём. А что мы узнаём? Что надо с ним бороться, и больше ничего мы узнавать о дьяволе и не должны, по замыслу этой книги.

Есть ещё одна вещь, которая уже не «тайна невыразимая». Можно спросить себя: Иов – он же такой, как мы. Мы в жизни иногда попадаем в позицию, близкую к позиции Иова. Что мы через Иова узнаём о себе, каждый из нас лично о себе, и мы все о себе как о человечестве? Мы многое о себе узнаём через Иова, глядя на гениально выписанные перипетии колебаний его души от надежды к отчаянию, от одного понимания к другому пониманию, и так далее. Да и сам Иов, согласно сюжету этой книги, очень много узнал о себе самом в процессе перехода от первых слов «Господь дал – Господь взял, благословенно имя Господне» к последнему «полагаю руку свою на уста свои». И, узнавая что-то о себе самом, он изменился. Иов в конце – это совсем не Иов в начале. Но мы-то тоже призваны, читая эту книгу, стать после этого чтения не такими, какими мы были вначале, начиная это чтение, по-другому посмотреть даже не на Бога, не на дьявола, а в первую очередь, на Замысел о нас самих и о нашем месте в мире. А если нам, может быть, это кажется натяжкой, то вспомним, что сотни тысяч евреев, которые читали книгу Иова, и может быть, считали, что это нечто интересное, но имеющее отдалённое к ним отношение, библейский образ, – попав на нары в Освенциме вдруг поняли, что это о них написано! Не только с точки зрения внешней трагедии, в которую они попали, а что в них самих, внутри, происходит то же, что в Иове: он спрашивает «за что?», и они спрашивают «за что?». Он говорит: «я согласен это принять, но я хочу понять смысл этого», и они спрашивали: «вот эти процессии в газовые камеры – это для чего?». Вот так и мы, читая эту книгу, призваны вглядеться в путь героя, так сказать, сродниться с ним на этом его трагическом пути, и поэтому в результате начать меняться. Скажу и по своему опыту, и по опыту других людей: многие, узнавая подробности об Освенциме, проходили через такую динамику своей собственной души: сначала – да, это ужасно, конечно, но это было когда-то, в общем, это нас не касается, как говорится, займёмся своими делами. А потом, узнавая больше, думая об этих людях, которые шли в газовые камеры и лежали на нарах в освенцимах, начинают думать о них, как о самих себе (как будто этоятуда иду, как будто бы этояна этих нарах). Когда человек от отстраняющего, отдалённого отношения ко всему этому переходит в такое резонирующее переживание, это означает, что сам человек изменился. Вот так и мы, если научимся, прочтя эту книгу, как-то сродниться с вопросами Иова, с его метаниями, – это будет означать, что мы в результате чтения этой книги изменились. Вот для этого книга и устроена, как вопрос, – чтобы вопросы изменили нас, пытающихся найти ответы на эти вопросы.

Ещё одна тема – это парадоксальность этой книги и её многогранность, можно сказать, многоаспектность. Я говорил, что, с моей точки зрения, книга имеет своим предшественником так называемого «Прото-Иова», какую-то древнюю восточную легенду о невинном страдальце, которая могла быть создана за тысячи лет до этой книги, и которая былапроста, в которой не было ни парадоксальности, ни многоаспектности, а была простая мысль: вот ни за что, ни про что пострадал этот прото-Иов, но не стал роптать, не стал «дёргаться», а был терпелив, и его Господь за это терпение наградил, и всё, что он потерял, ему возвратил, да ещё и в удвоенном размере. Я даже не могу сказать, что это ядро того Иова, которого мы читаем. Это не ядро, а скорее, наоборот, внешнее, скорлупа, и те, кто читает нашего сегодняшнего Иова примитивно, те его понимают примерно так, как прото-Иова, и говорят: вот, это книга о невинном терпеливом страдальце. Это означает не увидеть в орехе ядра, а увидеть только скорлупу. Эту скорлупу мы должны взломать, чтобы добраться до внутренности, а внутри – парадокс. Парадокс, например, проявляется вот в чём: с абсолютно одинаковой интонацией даются глубокие, верные слова о Боге, о Замысле Божьем, о мире, о людях – и слова, которые только выглядят как верные, а на самом деле они неверны. При этом если бы автор нам хотя бы намёком, интонацией дал понять, что правильно, а что неправильно! Вот, например, когда говорят друзья Иова, они многое говорят очень убедительно, и многие интерпретаторы книги Иова – богословы, библеисты – с ними соглашаются. Но если бы автор дал хоть намёк на то, что не надо соглашаться, надо относиться, что называется, со щепоткой соли, не принимать прямо как истину в конечной инстанции те или иные утверждения друзей, да и самого Иова. Зачем это делается? Автор намеренно занимает как бы невидимую позицию в этой книге. Он невидим, как Бог до самого конца этой книги для Иова невидим. Вот так и автор и верное, и неверное доносит до нас на равных правах, с равной интонацией, и мы в этом сами должны разбираться. Причём, тут есть ещё один хитрый замысел, который чем-то напоминает технику борьбы самбо или других единоборств, где, когда противник атакует, ему как бы помогают в этой атаке, его тянут на себя, но для того, чтобы его сбить с ног, поставить подножку. Вот примерно такую операцию борьбы делает автор книги с неверными утверждениями типа «Бог дал, Бог взял, благословенно имя Господне» и «не только добро, но и зло будем принимать от Бога». Автор вкладывает эти слова в уста Иова в такой художественно убедительной форме, что они вызывают в нас отклик. Когда я, например, первый раз читал эти поэтичные слова «Бог дал, Бог взял, благословенно имя Господне», они вызывали во мне такое чувство, что да, всё правильно, всё замечательно, я готов эту песню петь вслед за Иовом. А автор книги, беря нас за руку, как самбист какой-то, тянет нас дальше, как бы принимая на время эту позицию: допустим, будем идти этим путём, принимая не только добро, но и зло от Бога. Но в результате всех дискуссий с друзьями (а друзья отстаивают именно эту позицию: «ты, Иов, терпи, что Бог тебе дал, принимай и не ропщи»), эта позиция автором доводится, если так можно выразиться, до абсурда, и мы сами, читатели, (даже если нам вначале казалось, что да, конечно, будем от Бога и добро, и зло принимать), где-то к середине этой дискуссии с друзьями начинаем понимать, что что-то тут не то, потому что в разговоре Иова с друзьями видно, что так дело не пойдёт. Это же шок! Как в самбо, когда человеку поставили подножку, и он падает, так и мы с вами испытываем шок, теряем почву под ногами. А друзья Иова, именно для того, чтобы не потерять почву под ногами, всемерно этих парадоксов избегают. Они стоят жёстко на своём: принимать, и всё! Всё, что им говорит Иов, они просто не слышат, потому что, если услышат, то начнётся этот процесс изменения, который с нами, читателями, должен происходить. А друзья показывают таких читателей и слушателей, с которыми ничего не происходит, потому что они всемерно отбояриваются от того, что не Иов даже, на самом деле, а Господь Бог хочет до них донести.

И вторая часть этой парадоксальности, многогранности, многоаспектности. Друзья и Иов живут в одном и том же мире, они знают одни и те же факты о том, как устроено общество, о взаимоотношениях между людьми, и так далее. Они даже говорят друг другу: «Ну кто этого не знает?». Друзья говорят это Иову, и Иов говорит то же самое друзьям, и при этом как по-разному они смотрят на эти одни и те же факты! Я употреблю термин «система отсчёта», заимствованный из точных наук: они подходят к фактам с разными системами отсчёта. Когда мы смотрим на движущийся поезд, то в нашей системе отсчёта он движется со скоростью, допустим, 60 км/час. А когда мы сидим в этом поезде, то он в нашей системе отсчёта, уже другой, движется со скоростью 0 км/час, он неподвижен относительно нас. Так вот, в этой книге, как минимум, четыре разных системы отсчёта. Одни и те же факты – в четырёх системах отсчёта: Иова, друзей, Бога и сатаны. И когда мы с многогранностью этих систем отсчёта сталкиваемся, то невольно у нас возникает вопрос: а где наша система отсчёта, у нас, читателей? С кем мы солидаризируемся в этой многогранности? Как нам в этом разобраться? Ну, конечно, мы бы солидаризировались с Богом, если бы был чётко сформулирован Его, Божий взгляд на вещи – так этого же нет! Даже дьявольская точка зрения сформулирована более чётко и конкретно, чем Божья точка зрения. Дьявол говорит: вот люди, это такая пыль под ногами, и я Тебе, Боже, докажу, что они пыль под ногами. Они, в лице лучшего из них, от Тебя отрекутся, стоит только их подвергнуть сколько-нибудь серьёзному испытанию. Чёткая позиция у дьявола. Но он, конечно, в итоге терпит поражение, его позиция окажется неверной. А в чём позиция Бога? Вот Он говорит на протяжении четырех глав (с 38-й по 41-ю), показывает Иову картину мира, и невозможно свести эту картину к чему-то такому, к чему мы с вами можем присоединиться и сказать: «да, я понял точку зрения Бога на этот мир, и я к этой точке зрения присоединяюсь». Там так сказано, что не к чему присоединиться. Почему? Потому что автор передаёт нам очень важный элемент отношений Бога с людьми: Бог не хочет, чтобы мы слепо принимали Его точку зрения только потому, что Он Бог, на этом ставили точку и не утруждали свою голову. Он хочет, чтобы мы были Его соработниками, чтоб мы сами разбирались, думали, двигали весь этот мир, который Бог создал. Это некий урок для нас, читателей, так же, как для Иова. Вот опять пример, который я всё время привожу, – слова Иова, что всё от Бога, и добро, и зло от Бога, будем принимать и добро, и зло от Бога. Многие, даже современные, интерпретаторывот таки смотрят на эту книгу – с этой точки зрения, в этой системе отсчёта. А ведь другие интерпретаторы смотрят на неё по-другому. Они смотрят на эту книгу, как на картину борьбы Бога с сатаной. Добро – от Бога, зло – от сатаны, и они борются друг с другом. И какая точка зрения верна? Эта проблема даже и сегодня не для всех людей до конца ясна, а тем более это было тогда, за пятьсот лет до Христа, когда точка зрения, что и добро и зло – от Бога, и надо принимать и то, и другое, была просто общепринятым постулатом всего ветхозаветного богословия, с которым никому даже в голову не приходило спорить. А после вавилонского пленения, после столкновения с совершенно другой картиной мира (зороастрийской, персидской картиной мира, в которой есть чёткая фигура дьявола), по-видимому, в самой среде иудейских богословов возникли колебания, борьба, неясность: как же нам всё-таки смотреть на этот мир – добро и зло от Бога, или всё-таки Бог с сатаной борются в этом мире? Так что эта Книга поднимает очень острый, актуальный именно в тот момент вопрос.

Теперь я хотел бы перейти к следующей теме – о том, что эта книга, если можно так выразиться, не имеет конца. Вообще-то все книги не имеют конца. Вот Марк Твен заканчивает своего «Тома Сойера» словами, что, вообще-то, надо было бы героя, конечно, довести до свадьбы, чтобы книга имела какой-то логический конец, какую-то точку, но я этого делать (говорит Марк Твен) по тем или иным причинам не буду. И когда мы слушаем какое-нибудь музыкальное произведение, оно, как правило имеет завершение, коду, и мы просто слышим даже не умом, а ухом, что дело идёт к концу, что сейчас будет точка. Но существуют музыкальные произведения, в которых этой точки нет, которые как бы призваны к тому, чтобы продолжать звучать в нас и после того, как музыка замолкла. По большому-то счёту хорошие музыкальные произведения, если и имеют такую точку, коду, всё равно призваны звучать дальше в наших головах. И эта книга, на самом деле, напоминает именно симфонию, в которой переплетены разные темы (особенно, когда эти темы ведут разные инструменты), и гармония симфонии и возникает из переплетения этих тем. Такие темы (или, может быть, правильнее сказать, нити) есть и в этой книге. Я их могу выделить, как минимум, четыре.

Первая – это тема Замысла Божьего. Это тоже как музыка, она не даёт какой-то ответ типа «дважды два – четыре» на вопрос, в чём состоит Замысел Божий. Нет, музыка никогда не даёт таких ответов. И тут так же.

Вторая нить – это противостояние между Богом и дьяволом. Это тоже непростая тема, потому что в начале Бог и дьявол, вроде бы, действуют согласно, учиняя испытание Иову. Но на самом деле это, конечно, не так, всё это гораздо сложнее.

Третья нить, самая парадоксальная, это нить парадоксальности: о том, что как только и Иов, и его друзья пытаются понять Замысел Божий логикой, – всё разваливается. Его нельзя понять логикой, его можно понять только мудростью, «хокмой», которая является не мудростью логики (для логики есть другое еврейское слово «бина», разум), а «хокма» – это, если можно так выразиться, мудрость парадокса. Эта тема проходит вплоть до конца книги: то, что показывает Бог Иову, есть такой, просто, так сказать, зримый парадокс, а никакая не логическая картина мира.

И наконец, последняя, четвёртая тема – это тема, к которой многие сводят всю книгу Иова, тема теодицеи (оправдания Бога) – как Бог терпит всё зло, которое есть в мире. Да, эта тема есть, её и Иов очень активно поднимает, и друзья о ней говорят. Да только Бог в конце даже и не думает отвечать на вопрос теодицеи: а почему это Я терплю всё зло в мире? И это нас заставляет задуматься – что же это Он не отвечает на такой острый вопрос, который Ему задан? Ну, и я вопрос оставлю вопросом.

Как и в музыке, все темы, естественно, развиваются. Мы слышим, что это одна и та же тема, но она всё время поворачивается своими разными гранями, и слушатель симфонии путешествует от начала к концу симфонии, как бы, вдоль каждой темы. Так и автор этой книги, если так можно выразиться, как дирижер оркестра из разных инструментов, путешествует вдоль этих тем от начала до конца книги. И должен сказать, что сам тот факт, что ему это удалось, что ему удалось нарисовать такой убедительный симфонический образ Иова, говорит о том, что в этой книге (конечно, боговдохновенной) автор сам себя чувствовал, как Иов. Он, может быть, находился и сам когда-то в своей жизни в каких-то таких обстоятельствах, а потом уподобился тем узникам Освенцима, которые выжили, и после освобождения что они стали делать? Наслаждаться жизнью? Нет, они стали мучить себя воспоминаниями об Освенциме, написав книги о том, как это было, потому что считали, что это надо донести до человечества. Может быть, что-то в этом роде из жизни автора лежало в основе того, почему он вообще написал эту книгу. Но, когда я говорю, что автор, как дирижер оркестра, путешествует вдоль этих нитей, надо не забывать, что оркестр-то – исполнитель, а есть композитор. Кто композитор этих нитей? Я думаю, что эта книга боговдохновенная, композитор её – Бог, и за этим Замыслом Божьим автор только следует. И мы, читатели, тоже, читая эту книгу, как бы следуем за Богом вдоль развития этой симфонии.

Начинается этот путь с первого же вопроса, который возникает в первой главе, когда Бог даёт согласие, чтобы дьявол учинил это испытание Иову. У нас невольно возникает вопрос: зачем это Бог согласился на такое? Вполне разумный вопрос! И так вопросы идут вплоть до самого конца, когда Бог говорит, что Иов о Нём говорил верно, и мы опять невольно задаём себе вопрос: ачтоИов верно сказал о Боге? Ведь, когда он узнал Бога Живого во всей полноте, он вообще ничего о Боге не сказал, а только положил руку свою на свои уста. Вот так мы и идём вдоль книги, плывём вдоль неё от первого вопроса к последнему вопросу. Но эта симфония, даже когда она кончается на последних словах сорок второй главы, на самом деле, ведёт нас дальше, за пределы книги, она как бы требует продолжения. Она продолжается, звуча не в виде текста какого-то художественного произведения, а в виде реальности этого мира. И это продолжение ведёт ко Христу. Это путь Самого Бога. Причём, хотя Бог появляется только к концу, но даже в этом видно, что в результате диалога Бога с Иовом что-то изменилось в самом Боге (может быть, правильнее сказать, в Его Замысле). И это продолжение пути Бога, изменение Бога приводит к тому, что уже за пределами этой книги (и по времени, и по сюжету) возникает Христос, как ответ на эти вопросы. Не знаю, правильно ли Христа называть ответом. Тогда можно сказать, что это ответ, который представляет новый вопрос. Но это уже вопрос к нам, которые называют себя христианами. Христос – такой вопрос для нас, на который мы отвечаем своей жизнью.

Следование за непростой музыкой этой книги, такой многогранной, напоминает то, как слушаешь сложные симфонии Шнитке, в которых непросто ухом своим следовать за композитором. Но в той мере, в какой мы всё-таки научаемся следовать за симфонией этой Книги (с трудом, конечно, так, как и Иов следует пути своего развития), мы в этом процессе осваиваем какой-то новый способ мышления, какую-то Божью логику. Наша логика и наш способ мышления обусловлены просто материальными обстоятельствами нашей окружающей жизни. Математика – это математика купли-продажи на базаре. Логика – это логика народного собрания, в котором надо привести аргументы, чтобы убедить людей, чтобы они пошли за тобой. Вот так сложилось всё наше человеческое, оно всё растёт из нашей жизни. А вот в этой книге мы осваиваем что-то трудное для нас, чуждое для нас, потому что это Божья логика.

Я начал последнюю тему – о взаимодействии этой книги с читателями, и о взаимодействии автора через эту книгу с читателями. Книга как-то втягивает нас в себя через то, что мы можем резонировать с Иовом, нам это близко, мы в своей жизни, пусть в уменьшенном виде, переживаем или переживали когда-то подобные ситуации, и именно за счёт этого резонанса книга нас меняет. Но, кроме того, эта книга нас меняет, потому что показывает нам образ Бога. Ну, образ есть образ, это не то же самое, что Бог живой, но тем не менее. Это напоминает, как в самой этой книге выступает непонятно откуда взявшийся Елиуй и говорит, что все друзья говорили неправильно, а теперь я тебе, Иов, скажу правильно, я буду для тебя вместо Бога. Вот, я – человек из плоти и крови, как и ты, но я буду для тебя вместо Бога. Понятно, что автор иронически рисует этого Елиуя, который претендует на то, чтобы быть вместо Бога. Но ведь и сама книга тем,чтоона нам говорит, претендует для нас, читателей быть вместо Бога, донести до нас образ Бога. Я думаю, что автор книги это всё прекрасно понимал, и именно поэтому он вот так и нарисовал этот образ Елиуя, который пытается быть вместо Бога. Эта ирония над Елиуем, может быть, самоирония автора этой книги. Ирония всю эту книгу пропитывает. Ночтоэто за ирония? Это ирония, которая, в сущности, есть некая форма проявления почтительного отношения к тем жизненно важным темам, которые эта книга поднимает. Эта ирония – это, если угодно, форма юродства. В книге много юродства со стороны Иова, а значит, со стороны автора. Я говорил о том, что есть замечательная книга Карла Густава Юнга, которая пытается по-своему понять книгу Иова. Называется она «Ответ Иову», и мне очень нравится эта формулировка, потому что, по Юнгу, ответом Иову является Христос. Так вот, ироническая стилистика книги Иова Юнгом подхвачена, и многое из того, что говорит Юнг, на самом деле, надо читать с точностью до наоборот. Например, Юнг выдвигает утверждение, что дьявол – это оборотная сторона Самого Бога, так что дьявол и Бог – это, в сущности, одно и то же. Мне кажется, что Юнг, говоря такие вещи, подмигивает нам, читателям, как бы говоря: «Ну, как, поверили? А если не верите, тогда попробуйте опровергнуть это утверждение!». И, вдумываясь в образ Бога, чтобы опровергнуть это утверждение, мы Бога лучше поймем. Эта стилистика Юнга очень напоминает то, как устроена сама книга Иова, потому что в ней всё время друзья Иова и Елиуй выдвигают какие-то утверждения, правдоподобные с виду, и автор нам как бы подмигивает нам: ну что, слышали, что сказал Елифаз или Вилдад? Поверили? А не поверили – тогда попробуйте опровергнуть это утверждение! Вот Иов, например, не может их опровергнуть. Он опровергает их, а они не опровергаются! А вы, читатели? Можете опровергнуть Елифаза? Вот этот элемент в книге, конечно, есть. Но за счёт этого книга активна, она активно взаимодействует с читателем, она, может быть, одна из самых активных книг Библии, хотя бы уже потому, что она «выпрыгнула в мир» и укоренилась в нём, как укореняется семя, о котором говорит Христос. Она укоренилась в мире и из нее растёт (если так можно выразиться) целое дерево мировой литературы и прочего, которое является наследником Иова. Одна из ветвей этого дерева, наиболее известная, это «Фауст». Я мог бы ещё перечислить, как минимум, штук пять разных других замечательных, великих произведений мировой литературы, которые растут из «Иова», например, у нас – Шестов, его книга так и называется: «На весах Иова». Так эта книга вошла в мир, и она в нём растёт, процесс продолжается. Но эта книга входит не только в мир, но и в нас, читателей тоже – входит в наши души и как-то соединяется с тем образом и подобием Бога, которое живёт в нас. Ведь мы из этой книги черпаем (пусть в расплывчатой форме) не словесное представление даже, а, скорее, ощущение Бога, и оно взаимодействует с тем образом и подобием Бога, которое есть в нас. Мы, фактически, задаём себе вопрос (не разумом даже, а чувством): тот Бог, Которого мы видим в книге Иова, и тот Бог, которого я чувствую внутри себя (я же образ и подобие Его) – как они соотносятся, соответствуют друг другу? А они, на самом деле, соединяются, как соединяется семя с почвой и начинает на этой почве расти дальше. И вот это диалог с Богом уже не просто героя книги (а Иов в этой книге – представитель всего человечества, Адам), а диалог Адама с Богом в реальной жизни, когда в нас (кусочки этого Адама) входит Бог из этой книги.