Мы продолжаем заключительный обзор книги Иова. Как и в два прошлых раза, теперь мы говорим не о самой книге Иова, а о том, как ее понимают комментаторы и исследователи последующих веков. Начал я с разбора замечательной книги нашего соотечественника Фёдора Николаевича Козырева под названием «Искушение и победа святого Иова», потому что она ближе всего к тому подходу к книге Иова, который я пытался донести. О других комментариях к книге Иова мы тоже будем говорить, но этот, пожалуй, ближе всего. В прошлый раз мы говорили о том, в чём эта книга Козырева сходится с моим пониманием книги Иова, а в этот раз мы будем говорить о том, в чём отличается, и это очень важно, потому что книга Иова очень сложная, она не однозначна уже потому, что вся построена не как ответ, а как вопрос. Книга вопросов. И поэтому для того, чтобы хотя бы сформулировать, как понимаешь книгу Иова, приходится соразмерить это своё понимание с какими-то другими пониманиями. Я уже несколько раз приводил это сравнение с системой координат: по всем странам стоят тригонометрические вышки, и чтобы определить координаты чего-то, надо привязаться к нескольким тригонометрическим вышкам (какое до них расстояние, какой угол). Сейчас уже есть GPS, который позволяет обойтись без этого, но и тригонометрические вышки сохраняют свою значимость. Вот роль одной такой тригонометрической вышки, по отношению к которой мы определяем наши, можно сказать, духовные координаты, является книга Козырева. Козырев, как и то, что я говорил, представляет ветхозаветную книгу Иова, как книгу, если можно так выразиться, наполовину новозаветную, которая делает огромный шаг от Ветхого Завета к Новому Завету – как бы вступление к Новому Завету. Это соответствует тому, как мы здесь читаем Ветхий Завет – как некое вступление к Новому Завету.

Сегодня, когда мы это читаем, у нас продолжается замечательный ветхозаветный праздник Суккот. Одним из главных ритуалов праздника Суккот в древнем Иерусалиме были ритуалы, связанные с водой (вода как символ жизни), и Иисус Христос, придя на последний день этого праздника, когда совершался главный ритуал возлияния воды, сказал о том, что настоящая вода жизни – это Дух Святой, которого примут те, кто в Него, в Иисуса Христа, верит: от них польётся поток воды живой (Духа) польётся всем людям. Это уже новозаветный взгляд на этот праздник, к устам Христа восходит новозаветное понимание праздника Суккот. Ну а к тому же сегодня ещё всегда падающий именно на этот день замечательный православный праздник «Воскресение Словущее» – праздник, в который единственный раз в году, кроме Пасхи, совершается богослужение по пасхальному чину, в красных пасхальных одеждах, с пением замечательных пасхальных стихир, с возгласами «Христос Воскресе! Воистину Воскресе!» и так далее. Это совпадение вроде бы случайное. Да, совпадение во времени – оно случайное. Но дело в том, что мы, люди, живём в этом времени, живём этими совпадениями, и могу вот что сказать о себе, и уверен, что это не только ко мне относится. Сегодня совпали Суккот, чтение книги Иова и праздник Воскресения Словущего, и хочу я этого или не хочу – в моей собственной голове, в моём мироощущении это всё как-то связалось и наложилось друг на друга. Суккот даже в ветхозаветную эпоху был главным мессианским праздником, и если говорить о том, в какие праздники ожидали Мессию евреи эпохи Ветхого Завета, то, в отличие от нас, сегодняшних христиан, главным мессианским праздником была не Пасха, а именно Суккот. У ветхозаветных евреев тоже была Пасха, но не она была главным мессианским праздником. Естественно, это «связывается» в нас, людях. Мы, люди, если можно так выразиться,собоюсвязываем Ветхий Завет и Новый Завет. Это не просто текст, это что-то живое, что связывает нашу жизнь.

Это о «временной точке», в которой мы сегодня находимся. Все временные точки в чём-то уникальны. Совпадение праздника Воскресения Словущего с Суккотом – это вещь, которая повторяется довольно часто, потому что на это же время падают еврейские осенние праздники, а Воскресение Словущее всегда бывает 26-го сентября. А третья часть этого совпадения – то, что мы читаем о книге Иова, да ещё в варианте Козырева, в котором книга Иова соединяется уже с Новым Заветом. Это третье совпадение уникально: его не было в прошлом году и не будет в будущем году. Мы все живём во времени – в последовательности уникальных событий. Даже когда что-то повторяется из года в год (богослужения по годовому кругу, погода, сезоны), то в каждом повторе есть повторяющееся, а есть и что-то уникальное.

Вернёмся к книге Козырева. Я хотя бы в двух словах повторю то, что говорил в прошлый раз: в чём сходится богословие книги Иова, как его понимает Козырев, и богословие, которое я пытался донести. Один из моментов, которые сходятся, – то, что Козырев тоже понимает сложнейшую и гениальную в художественном плане книгу Иова, как что-то, построенное на древней, гораздо более простой основе: что был такой праведник, который незаслуженно пострадал, но сохранил верность Богу, и Бог его за это вознаградил. Это так называемый «Прото-Иов». Примерно такие книги есть в вавилонской литературе и в египетской литературе, но разница между ними и книгой Иова примерно такая же, как разница между «Гамлетом» Шекспира и той, кажется, итальянской пьесой, на сюжете которой, как на основе, Шекспир построил своего «Гамлета». Уже никто эту пьесу и не помнит, а «Гамлета», естественно, все помнят и знают.

Другой момент – в чём, собственно, ответ на главный вопрос теодицеи (оправдания Бога), который задаёт Иов: почему такое случилось с ним, который воспринимает себя, как праведника, как Бог это допустил? Ну, мало ли как он себя воспринимает, но егоБогвоспринимает, как праведника. Где ответ на этот вопрос в книге Иова? На протяжении большей часть из 42 глав Иов всё время задаёт этот вопрос и не получает на него ответа от Бога. И вот, в итоге, в нескольких последних главах, приходит Бог и вроде бы даёт ответ, но на самом деле это не ответ, а это последовательность новых вопросов, даже в тексте это сплошные вопросительные знаки. Как же это понимать? Козырев, как и я, понимает это так: Бог дал ответ Иову на этот его мучительный вопрос, безмерно расширив горизонт поля зрения Иова от этого его трагического, болезненного, но всё-таки локального и маленького несчастья до устройства всей Вселенной. Мне это напоминает слова Бродского: если что-то не так, какая-то беда, то что нужно сделать? Он говорит: «Взять октавой выше». Так вот, Господь в этой Своей речи даже не то, что берет октавой выше, а перевёл весь этот разговор вообще в другой «частотный диапазон», и это и есть ответ. Его и словами-то не выразишь, поэтому Иов и «полагает руку свою на уста свои»: что тут сказать, когда тебе вот такую картину показали в качестве ответа?

Друзьям Иова, конечно, играют важную роль в книге: половина текста – это то, что говорят друзья. Зачем это? Точка зрения Козырева, как и моя, состоит в том, что друзья – как бы тот фон, с которым мы должны сравнить Иова. Иов выступает не просто как человек, ищущий Бога, а как инструмент Бога в споре Бога с дьяволом. Бог Иова использует как воина (если можно так выразиться). А друзья какое место занимают в этих «военных действиях»? Козырев так понимает, и я так же понимаю, что друзья, может быть, невольно, в своём законническом, уютном богословии оказываются на стороне дьявола. Понятно, что они этого не хотят, но в итоге они оказываются его инструментом.

У Козырева есть очень выразительный взгляд на контраст друзей и Иова, как на контраст рабов Божьих и сынов Божьих. Друзья относятся к Богу, как рабы: как хозяин прикажет, так мы и будем делать, не наше это, холопское дело думать, что там хозяин приказал. А Иов относится к Богу, как сын, и в Новом Завете, в частности, в писаниях апостола Павла, постоянно подчёркивается, что христиане уже не рабы, а Богу сыновья. Это мостик из Ветхого Завета в Новый Завет, он и у Козырева присутствует, и я на это тоже так смотрю.

Иов в этом своём отчаянном положенииборетсяс Богом, и Козырев подчёркивает это. Да, Иов борец с Богом, но только как он с Ним борется? Есть другая книга у того же Козырева, которая рассказывает, как Иаков на берегу потока Иавок боролся с Богом (с Самим Богом или с ангелом – представителем Бога, но в итоге – с Самим Богом). Он так с Богом борется, как и Иов: за большую близость с Богом. Иов борется с Богом не за то, чтобы Бог вернул ему всё потерянное (богатство, детей, здоровье, и так далее). Как это ни покажется странным, он борется с Богом за смысл, за то, чтобы понять Замысел Бога: почему Господь такое на него навёл? Что Бог при этом, если так можно выразиться, имел в виду? Это, конечно, полный контраст тому, как подходят к этому вопросу друзья. Друзья автоматически всё принимают, они даже вопросов себе не задают: всё, что Бог ни делает, по определению, правильно. Точка, и нечего об этом думать. А Иов борется за понимание, за осмысление Замысла Божьего. И это одна из частей того шага ко Христу, который делается в книге Иова. Мы говорим, что Христос – Спаситель, но этим дело не исчерпывается. Апостол Павел (особенно в Посланиях к Ефесянам и Колоссянам) подчёркивает, что мы, христиане, должны стремиться лучше понять Бога через Христа. Вот в этом направлении Иов и делает, можно сказать, мучительный шаг. И это, конечно же, выход за пределы классического ветхозаветного богословия, которое представляют Иову его друзья. Этот «выход за» проявляется, в частности, в том, что всё, что говорит Иов, выглядит, на первый взгляд, нелогично. У друзей «дважды два – четыре», и как с этим поспорить? Поэтому многие комментаторы, и сам Козырев, говорят: «Ну, да, друзья во многом правы в своём взгляде на Бога, но они правы на уровне «дважды два – четыре». А Иов не только утверждает (пользуясь словами Чехова), что «дважды два – пять», и даже не только утверждает, что «дважды два – стеариновая свеча». Он утверждает, если можно так выразиться, что «дважды два – это взрыв». С Богом все неожиданно. Приведу физический пример: берутся два куска урана-235, складываются вместе, и вроде «один плюс один – два куска урана», а на самом деле получается ядерный взрыв. Вот, примерно, такое «дважды два» получается у Иова. Это выход за рамку привычной нам логики, выход в логику парадокса. Парадокс бросается в глаза при чтении Евангелий, парадоксами изобилуют речи Христа (хотя бы вот самый тривиальный из всех парадоксов Христа: «последние будут первыми, первые будут последними»). Всю Его Нагорную Проповедь можно разобрать и показать, как она состоит из парадоксов, в частности, то, что создаёт столько вопросов у людей, – слова Христа относительно Ветхого Завета, что Он «не нарушить пришёл, но исполнить». И вот люди бьются и пытаются понять, а что Он этим хочет сказать? Этот выход за рамки логики, выход в парадокс, приоткрывает Иову тайну Живого Бога. Друзей устраивает та карикатура на Бога, которую они сами нарисовали в своей голове. Иова не устраивает карикатура, он хочет Бога Живого, и в итоге Его получает. Ему является Бог Живой, но является очень трудным, непонятным, можно сказать,вызовом. Именно потому, что Он Живой, Он – вызов. Как говорит апостол Павел, а за ним цитирует Достоевский: «Страшно впасть в руки Бога Живого». Вот такой Он, Живой, – страшный. А Бог, если можно так выразиться, карикатурный, не икона, а дружеский шарж на Бога – чего тут бояться, тут всё понятно. В этом подходе мы с Козыревым тоже сходимся.

Ещё один момент. Козырев обращает внимание на то, на что редко обращают внимание комментаторы: что по ходу самого текста от первой до сорок второй главы Иов меняется. И не просто меняется конкретный человек Иов, а Иов представляет собой всё человечество, Адама. Это его изменение – это изображённое в художественной форме изменение людей на пути к Богу. Может быть, многие из нас это знают по опыту своей жизни: как наш путь к Богу (когда мы из неверующих стали верующими, христианами, и так далее) нас менял, и мы сами на каком-то этапе этого пути стали ощущать, что «я сегодня не такой, каким был десять или двадцать лет назад». И это не просто путь конкретного человека Иова или конкретный путь любого из нас. Книга Иова показываетпуть именно всего человечества к Богу. То, что идёт от первой до последней главы, – это, на самом деле, художественный образ пути человечества, который занимает тысячи лет. Таков же и взгляд Козырева. Единственное, что есть у меня, что я, в сущности, позаимствовал у Карла Густава Юнга, и чего нет у Козырева – что в этом диалоге Иова с Богом меняется не только Иов, меняется и Сам Бог. Казалось бы, это выглядит неблагочестиво, но в Библии это много раз упоминается, даже есть фраза в одном из псалмов: «Вот моё горе – изменение Бога». А в книге Иова, это, скорее, не горе, а счастье, потому что это изменение Бога приводит к тому, что Бог в виде Иисуса Христа приходит к людям. Он до этого не приходил, а вот спустя пятьсот лет после написания книги Иова – пришёл. Значит, произошло какое-то изменение в Боге, спасительное для нас изменение. Я всё время упоминаю о связи Иова со Христом и вообще о христианском взгляде на Иова. Эта связь имеет ещё и почти буквальный смысл: в Иове автор показал увиденный им прототип (частичный, но прототип) будущего Христа. Это и точка зрения Козырева, это и моя точка зрения тоже. Я бы так сказал:на образе Иова лежит отблеск богоподобия. В некоторых местах книги он проявляется очень ярко.

Самое главное, что можно сказать об общности понимания книги Иова Козыревым и мной, это – зачем, собственно, Бог устроил, если можно так выразиться, матч с дьяволом, центральной фигурой которого является Иов? Он, в итоге, чего хочет от Иова? Вот Он показал Иову картину Вселенной, не сказав конкретно: «Ты, Иов, должен в этой картине сделать то-то и то-то». Точка зрения Козырева, как и моя, – Господь хочет, чтобы Иов был борцом с левиафаном, то есть, борцом с дьяволом (левиафан – это символический образ дьявола). Это касается не только книги Иова, и в других местах Ветхого Завета есть образ какого-то чудовищного существа, которое несёт в себе зло и угрозу, – левиафана. Это вполне разумное завершение книги Иова, которая начинается с вопроса, который встаёт между Богом и дьяволом, и на острие этого вопроса оказывается несчастный, слабый, как все мы, люди, Иов. А кончается эта книга тем, что этого слабого человека Господь видит, как сильного, и наделяет силой, которая ему необходима, чтобы на стыке силового поля между Богом и дьяволом этот человек, делал работу Божью – работу борьбы с дьяволом.КакБог наделяет Иова силой, в тексте не сказано, и это естественно, потому что эта сила дается через Христа, Который лежит за пределами книги.

И последнее, что можно сказать о схожести взгляда Козырева с тем, что я пытался донести, – это роль самой книги Иова. Она не просто некое произведение, которое надо прочесть, из которого можно что-то усвоить, которое даст нам какое-то понимание, и на том всё и кончится (большинство книг мы читаем примерно таким образом). Книга Иоваизображаетсобой путь человечества к Богу через Христа на примере Иова, и одновременно она самадействуетсегодня. Вот сейчас она действует, когда мы её читаем и разбираем. Она действует, потому что она помогает человечеству двигаться к Богу. Можно сказать, что даже не художественный образ Иова в этой книге, а сама эта книга, как часть Библии, – со-работница Христа на пути, которым Христос нас ведёт к Своему Отцу.

А теперь я хотел бы перейти к другой, более проблемной части – это то, в чём мы расходимся с Козыревым. Когда измеряют свои координаты по отношению к тригонометрической вышке, потому и измеряют, что она – там, а мы – здесь. Только поэтому её можно использовать как некое средство для определения наших собственных координат. Так и тут. То есть, не надо воспринимать эти отличия как то, что я как-то Козырева хочу принизить, или, наоборот, хочу себя принизить по отношению к Козыреву. Нет это просто констатация того, насколько богата содержанием книга Иова: на неё можно посмотреть под этим углом, а можно посмотреть и под тем углом.

Итак, начнём с первого. У Козырева, на мой взгляд, довольно смутно показан сатана и то, чего сатана вообще хочет. В частности, вот что пишет Козырев: «Сущность сделки, которую сатана предлагал Иову, состояла в том, что Иов отказывается от прежних отношений с Богом, построенных на доверии, и устанавливает другие, менее близкие, но более определённые и удобные в каком-то смысле отношения, основанные на почитании Бога как внешнего авторитета, совершенно не познаваемого, но имеющего над Иовом безграничную власть. Богопочитание из уважения и любви должно было уступить место богопочитанию из страха». С этим я не согласен принципиально, потому что, на мой взгляд, никакой сделки сатана Иову вообще не предлагал. Это сатане западло – сделки какие-то заключать. Кто такой Иов? Пыль под ногами, муравей! И с ним сделки заключать? Он просто Иова раздавит и покажет Богу: вот, пожалуйста, я Твоего праведника раздавил! Раздавил в духовном плане, конечно, заставил его отказаться от Тебя (это Козырев правильно понимает), но не по какой-то договорённости, а чисто силовыми методами.

Вторая проблема – фокус, на котором сконцентрировано изложение у Козырева. На сатане, на мой взгляд, внимание сфокусировано недостаточно, хотя сатана – одна из центральных фигур в книге, он, большей частью «за кадром», но с него всё начинается, и без него ничего вообще не было бы в этой книге. А есть другой персонаж в книге Иова, на котором Козырев, на мой взгляд, чрезмерно фокусируется, – это Елиуй. Кстати, это смещение фокуса есть не у одного Козырева. Мы дальше будем говорить ещё об одном известном нашем соотечественнике и комментаторе книги Иова – Щедровицком, он тоже на Елиуе чрезмерно фокусируется. Елиуй, видимо, вызывает у них такое ощущение, что устами Елиуя говорит чуть ли не Сам Бог. С этим я тоже не согласен. Вот как смотрит на Елиуя Козырев. «Вот на сцену выходит Елиуй. С первых же его слов становится ясно, что у Иова появился новый и гораздо более грозный соперник. Елиуй молод, но это не смущает его, потому что источник его знаний не житейская мудрость и не преданья старины глубокой, а вдохновение свыше. В Елиуе говорила ревность по Богу, тогда как три друга Иова стремились самолюбиво одержать верх над Иовом. Речь его (Елиуя) полна внутреннего огня, едва сдерживаемого порыва сердца». Козырев здесь даже не от себя говорит, он говорит это от имени жившего век с лишним назад Фёдора Бухарева, на богословии книги Иова которого Козырев в значительной мере строит и свой подход к книге Иова, и это приводит к завышенной оценке речи Елиуя. Дальше говорит сам Козырев. «Елиуй отличается от говоривших до него старцев не только пламенностью, но и чёткостью мысли. Елиуй развивает положение Елифаза о педагогическом значении наказания в стройную концепцию божественного попечения о заблудших душах. Твёрдо отстаивая основную позицию друзей Иова, Елиуй вводит три новых и замечательных в своём остроумии довода. Один из них: страдающие виноваты сами, потому что не хотят раскаяться в злых делах и обратиться за помощью к творцу. Их стоны бессмысленны, как крики животных, и потому Бог хотя и слышит, но не заступается за них». Вот поэтому Бог и не слышит Иова? Мне настолько чужд такой взгляд, что я даже подозреваю, что, может быть, и Козырев говорит это не напрямую, а иронически.

Ещё один момент расхождения. Занимающий большую часть этой книги диалог Иова с друзьями устроен, как некая спираль: три круга выступлений друзей и ответы Иова на каждое из этих выступлений, при том, что последнее обойдено молчанием – девятого нет. Это спираль, которая возводит Иова в ходе дискуссии всё выше и выше. И Иов не просто становится всё умнее и умнее в результате этих дискуссий, а он становится всё ближе и ближе к Богу. Он использует своих друзей, как трамплин, от которого он отталкивается вверх, чтобы прыгнуть к Богу. Потому что друзья доносят до него полуправду, и он начинает очень чётко чувствовать эту разницу между полуправдой о Боге, и полной правдой о Боге, которой он хочет. Вот эта острота ощущения различий между полуправдой и правдой у него всё время нарастает в ходе диалога с друзьями. Ну, а для друзей это круги, но не спирали: они крутятся по одному и тому же кругу и никуда не восходят. Вот этого нет у Козырева, у него вот какой взгляд на этот диалог: «Спор, следуя обычному закону развития споров, переводил соперников от частных вопросов к более общим, вскрывая, при этом, всё более глубокие расхождения позиций». Это правильно, но хотелось бы, чтобы это было у него раскрыто больше и глубже, потому что это более половины текста, но Козырев на этом не останавливается.

Я постоянно подчёркивал, что Иовы были, есть и будут. То есть, с одной стороны, Иов – это архетипический образ, представитель всего Адама, всего человечества, а с другой стороны, такие страдающие Иовы, которые задают себе вопрос: «за что Господь такое со мной сотворил?» – это было, есть и будет. Я всегда приводил пример Освенцима. Этот вопрос, конечно, задавали люди, попавшие в Освенцим, особенно верующие евреи, которые читали книгу Иова: «за что Господь меня сюда поместил, на полпути к газовой камере?». Параллель между Иовом и Освенцимом – проявление того, что в книге Иова показана вечная проблема, экзистенциальная проблематика человеческого существования. Есть современный термин «богословие после Освенцима». Это, на самом деле, то богословие, которое должно усвоить урок Иова, уже не просто в виде книги Иова, а в виде всего того, что пережило человечество в последние сто лет. Это очень важный аспект книги Иова, который открывается в наше время. У Козырева почти нет этих ассоциаций. Единственное похожее на это у него – намёк на то, что нет возврата к прежнему, уютному «богословию до Освенцима», богословию не только друзей, а и самого Иова, пока всё это на него не пришло. «Если речь идёт о прежнем доверчивом отношении Иова к Бога, то очевидно, что после пережитого возврата к нему больше нет. Пройдя тот опыт богооставленности, который прошёл Иов, можно либо потерять доверие к Богу, либо стать к Нему ещё ближе». Мы понимаем, что, конечно, смысл книги Иова именно в том, что Иов стал ближе к Богу, но мучительность темы «богословие после Освенцима» ведь этим не снимается. Мы понимаем, что, когда мать Мария пожертвовала собой (не в Освенциме, а в Равенсбрюке) ради какой-то незнакомой девушки, которая вместе с ней была заключена, это её сделало ближе к Богу, но это нас сильно утешает? Боюсь, что нет. Тема-то остаётся открытой. Серьёзные богословы говорят, что тема «богословие после Освенцима» остаётся открытой, этот вопрос не решён. Собственно, и в книге Иова ответ дан, как новый вопрос, а решения в виде поставленной точки тоже нет. В этом смысле книга Иова по своему устройству похожа на ситуацию, в которой мы сегодня находимся, когда нужно богословие после Освенцима – а его нет.

Я всё время напоминаю, что Иов – это не просто отдельный человек, он – представитель Адама (если так можно выразиться). Вот этой темы почти нет у Козырева. У него есть гораздо более упрощённый взгляд на родовую ответственность, которая переходит от отцов к детям, и так далее. Поэтому то, что Иов сам не согрешил в своей жизни, не означает, что на нём не лежит, во-первых, первородный грех всего человечества, а во-вторых, какие-то, может быть, грехи его предков, и так далее. Это тема, которая в Ветхом Завете выражена замечательными словами у Иеремии об оскомине: что пословица, обычная в его время: «отцы ели кислый виноград, а у детей оскомина» (то есть, отцы грешили, а дети за это расплачиваются), перестанет действовать,так больше не будет. Это у Иеремии связывается с Новым Заветом, и находятся эти слова буквально за несколько строчек до того, как Иеремия впервые в истории вводит понятие Нового Завета. Эта концепция «оскомины» – один из способов, какими Козырев пытается объяснить то, что произошло с Иовом. Он называет её «теорией мздовоздаяния», то есть, расплаты по заслугам, не обязательно по своим заслугам, а и по заслугам своих предков. И по заслугам положительным, и по отрицательным, и тогда получается такая «оскомина». Вот что Козырев об этом пишет. «Теория мздовоздаяния имеет достаточно убедительной силы, если принять одну оговорку: ответственность человека за грех распространяется на его близких, в первую очередь, на детей. Этически и онтологически такой подход обоснован самим представлением о первородном грехе: грех одного Адама заразил всё человечество. Идея коллективной ответственности перед Богом не есть явление преходящее, отражающее исторический этап в развитии сознания, как утверждает атеистическая наука, но представляет собой выражение вечного принципа соборности». Я не могу здесь не вклиниться в речь Козырева, и должен сказать, что это очень примитивное понимание принципа соборности: что дети отвечают за отцов. Если бы только в этом была соборность, было бы таки плохо. Продолжаю дальше из Козырева. «В этом принципе соборности, в его основе – неустранимый факт органического единства человечества, единства его природы, создающего столь же реальные предпосылки для переноса грехов от отца к детям, сколько биологические факторы родства – для унаследования заболевания».

Я, во-первых, хочу сказать, что этот ограниченный подход просто противоречит тому, что нам сказано у Иеремии, новозаветному взгляду, который впервые возникает у этого ветхозаветного пророка. Соборность именно такое ограниченное понимание и преодолевает. Козырев дальше пишет об этой «соборности» в его понимании (я могу её назвать только «квази-соборностью»): «В ней не только причина поголовной причастности греху, но и залог спасения в Сыне человеческом, понесшем наши болезни». Козырев цитирует дальше апостола Павла: «Как в Адаме все умирают, так во Христе все оживут» (Кор.I, 15:22). «Ибо, как непослушанием одного человека многие сделались грешными, так и послушанием одного праведными сделаются многие» (Рим.5:19). И дальше из Козырева: «Главная и, по всей видимости, единственная ошибка друзей Иова состоит в том, что они путали понятие первородного и личного греха, воспринимали страдание как следствие некоторых конкретных греховных поступков, а не врождённой греховности человеческого естества. Каждой отдельной личности дан образ Божий, в силу чего она представляет собой самобытное и неуничтожимое «я», имеющее такую же безусловную значимость, как и человечество в целом. Пробуждающееся личностное сознание входит в конфликт с сознанием соборным». Я должен поправить: в конфликт только с таким квази-соборным сознанием, потому что в настоящей соборности личностное сознание и коллективное сознание (точнее говоря, церковное) соединены непротиворечивым образом и представляют собой просто две грани единого целого. Козырев, фактически, хочет сказать, что оборотная сторона того, что грехи отцов лежат на детях («отцы ели кислый виноград, а у детей оскомина) состоит в том, что Христос может спасти всё человечество. По-моему, это грубая богословская ошибка. И дальше у него есть продолжение этой мысли – какая-то биологизация духовного. Он, в частности, делит людей по типам, которые в какой-то мере генетически обусловлены, это разные психологические типы людей, а не разные роли в Замысле Божьем. Я не подвергаю сомнению то, что все мы разные, и, действительно, нас можно типизировать: есть люди вот такого психологического типа, а есть люди другого психологического типа, но это одна песня. А другая песня – то, что у Бога разные Замыслы о нас. У людей одного типа могут быть совершенно разные роли в Замысле о них. И людей совершенно разных типов Бог может соединять в Своём Замысле воедино как соработников, что много раз происходило в истории человечества. Ну, в конце концов, посмотрите на двенадцать Апостолов Христа: какие они все разные, по Евангелию. Цитирую из Козырева этот его, на мой взгляд, искажённый взгляд на разницу людей. «В лице Иова и его друзей мы имеем дело с двумя разными духовными типами личности, столкновение между которыми было, в сущности, неизбежно. Сыны закона враждебны сынам благодати». Это уже напоминает кальвинизм: что есть люди, изначально предназначенные для спасения, а есть люди, изначально предназначенные для духовной погибели. Я с этим, конечно, согласиться не могу. Но, с другой стороны, Козырев тут же пишет: «В книге Иова полногласно звучит тема личной ответственности перед Богом, и связанная с ней проблема мздовоздаяния – тема, чуждая эпохе патриархов и судей». С этим я, конечно, соглашусь: звучит тема личной ответственности перед Богом, и это для ветхозаветного богословия нечто новое, и у Иова выражено в очень острой форме. Наверно, можно не только о Козыреве, а о всех нас сказать, что в наших богословских взглядах соединены парадоксальным образом несовместимые вещи. Вот и у него соединена одна часть, с которой я категорически не согласен, и другая часть, с которой я совершенно согласен.

Ещё один момент. Я постоянно твердил о том, что реальная книга Иова – не та история, которая в ней рассказана об Иове, а реально вошедшая в Библию книга – это некий фундаментальный шаг на историческом пути человечества ко Христу. Этого взгляда у Козырева почти нет. Вот единственное такое исключение, причем это не сам Козырев пишет, а цитирует Бухарева: «Теперь нам, по разрешении всех существенных для человека тайн во Христе, удобно проникать в тайну и Иовлева страдания, но тогда в ней был дан Иову с друзьями великий и для мудрецов неразрешимый вопрос. Всемогушество – свобода – спасение: в этих трёх узловых понятиях, раскрываемых последовательно Господом в образах природных явлений, сосредоточена вся история мироздания. Иов должен был обозреть её всю сразу, с той Божественной высоты суждений, на которую звал его Господь Своей речью. Он должен был вначале узнать о Предвечном Всемогуществе Божием, о самоограничении этого могущества, наделении твари свободой, и о восстании своевольной твари против Творца – всё это он должен был узнать, чтоб получить, наконец, откровение о грядущем спасении твари искупительной жертвой Сына, а вместе с тем, и ответ на все мучавшие его вопросы». Я согласен с тем, что речь Бога – это «взгляд сверху» на проблемы Иова, что Господь вот поднял его на Свои высоты и показал ему сверху и его ситуацию, и ситуацию всего человечества. Но не согласен с тем, что это можно назвать «ответом на мучившие Иова вопросы». Это всё-таки не ответ, а расширение вопроса.

У Козырева есть, мне кажется, некая недооценка того выхода за пределы всего привычного нам, привычной нам логики и того дерзновения, которое необходимо, чтобы выйти«за», куда Господь можно сказать, выманивает Иова его испытанием. Он недооценивает это дерзновение и называет его дерзостью (а это не очень точный термин). Вот что пишет Козырев: «Для Иова и Иакова дерзость – качество вторичное, выполняющее защитную функцию, необходимое для того, чтобы «одолевать человеков» – бороться с соблазнами мира сего и его князем. Творец вкладывает в сердца праведников, помимо смирения, дерзновение, чтобы «сыны века сего» и их предводитель, то есть, дьявол, не почитали смирение за безволие». По-моему, это очень уменьшительное понимание роли дерзновения. Дерзновение – это та энергия, тот мотор, который только и способен вести по этому пути за пределы логики и Иова, и нас тоже. Я помню, как один наш прихожанин сказал по ходу дела: «это было ещё до того, как я стал сумасшедшим» (то есть, христианином). Это дерзновение на то, что нормальному человеку кажется сумасшествием, а не просто, как тут написано, «чтобы дьявол не почитал смирение за безволие». И дальше Козырев пишет, употребляя слово «богоборчество», к которому я должен придраться: «Богоборчество Иова есть то безумие, о котором говорил апостол Павел, как о средстве сохранить свою душу в мире». Павел говорил: «Если кто из вас думает быть мудрым в веке сем, то будь безумным, чтобы быть мудрым, ибо мудрость мира сего есть безумие перед Богом, как написано: уловляет мудрых в лукавстве их». Замечательно написал Павел! А вот как интерпретирует слова Павла Козырев: «Его (Иова) подчёркнутая эксцентричная дерзость есть ветхозаветное юродство во Христе». Не согласен с тем, что у Иова «подчёркнутая дерзость», ничего он не подчёркивает, онвынужденбыть дерзким. И эксцентричности нет в его дерзости. Для той ситуации, в которую он попал, он себя ведёт удивительнотактичнопо отношению к Богу, несмотря на то, что для его друзей всё это выглядит, как недопустимая дерзость. Козырев настаивает на богоборчестве Иова, много раз употребляет это слово. Вот тут основное различие между ним и мной. Даже если это богоборчество понимать в «мягком» смысле, как богоборчество Иакова с Ангелом на берегу потока Иавок, – всё равно, я с самой терминологией не согласен, она неудачная. Особенно это видно по тому, как Козырев формулирует это богоборчество: «восстаниеИова против Бога, закончившееся победой». Неужели восстание? По-моему, это чрезвычайно неудачный термин. Дальше: «Герой книги оказывает упорное и сознательное противление божественной воле». Ну какое же противление? Он именно хочет узнать эту волю, смысл её. Разве это можно назвать «противлением»? Он говорит: «Ты мне объясни!». Разве это можно назвать «противлением»? Дальше Козырев пишет: «Главная тема книги – восстание Иова против Бога, закончившееся победой. И пока богословы будут прятаться от этого факта, зарываясь, как страус в песок дипломатических умолчаний и сглаживаний острых углов текста, их слова будут нетерпимо фальшивы, а позиции шатки. В своём споре с друзьями Иов хулит Бога». Ну, тогда получается, что права была его жена, которая сказала: «Похули Бога и умри». Разве Иов хулит Бога? Как понимать слово «хулит»? Когда мы говорим «страх Божий», это не страх дикого зверя, это страх сделать неприятное, сделать больно тому, кого ты любишь. Точно так же эти слова Иова, может быть, дерзкие по отношению к Богу, это не хула, а это слова, выражающие желание близости к тому, кого ты любишь. И дальше Козырев: «Иов был прав в своём богоборчестве не только потому, что защищал Бога, но и потому, что справедливо упрекал Его. Иову было за что упрекать Бога, и Бог знал это и не хотел, чтобы Его прощали». Мне этот взгляд – что Иову было за что упрекать Бога, и Бог знал это и не хотел, чтобы Его прощали – кажется, откровенно говоря, искажённым, деформированным. Там совершенно не об этом спор, спор вообще о судьбе всего человечества, о том, будет дьявол хозяином этой судьбы, или всё человечество (в данном случае, в лице Иова) всё-таки, несмотря на всю трудность этого, сознательно выберет близость к Богу.

Правда, у Козырева есть параллель между богоборчеством Иова (как он это называет) и борьбой Иакова у потока Иавок с ангелом или с Богом, и это как бы поправляет термин «богоборчество», придавая ему более правильный оттенок. Вот что пишет Козырев: «Книга – о той борьбе, в которой и через которую человек вступает в новые отношения с Богомю Она о том богоугодном богоборчестве, вечным знамением которого служит состязание Иакова с Богом на берегу Иавока. Убирая это, убирают из книги самое новозаветное, а если с чем и соотносится эта удивительная книга, то в первую очередь – с Новым Заветом. Богоборчество Иова имело характер не нападения, но защиты, было инспирировано не желанием самоутвердиться, а страхом потерять Бога. Внешне воспринимаемая как борьба с Богом, по существу, это была борьбазаБога, попытка удержать Его». Это то, о чём и я говорю: страх, как страх потерять любимого человека. Замечательно и правильно всё сказано. Козырев тут же сам и поправляет свое до этого сказанное, неправильное, слишком резко понимаемое «богоборчество». И дальше у него есть ещё другой поворот понимания богоборчества: что оно адресовано не Богу а друзьям. «Невозможно правильно понять богоборческие выпады Иова без учёта того важного обстоятельства, что они адресованы в первую очередь не Богу, а друзьям. Уже Бухарев заметил, что настроение и тон высказываний Иова резко меняется сразу после явления на сцену его друзей». С этим можно соглашаться, можно не соглашаться, но, по крайней мере, понятно, что богоборчество, которое адресовано друзьям, – это уже, по сути, не богоборчество. Это такой полемический приём. Тут Козырев говорит о богоборчестве как об апофатическом пути познания, то есть, как о способе, каким мы можем познать Бога, то есть сблизиться с Богом (напоминаю, что в Ветхом Завете «сблизиться» и «познать интеллектуально» – это одно и то же слово «яда» – «Адам познал свою жену Еву»). Вот такой путь сближения не через познание, а через незнание. Это формулировка Козырева: творчество как апофатический путь Богопознания. Вот как он пишет, сравнивая историю Иова и историю Иакова на берегу Иавока: «В обоих случаях борьба была ответом на вызов. Эта реактивность богоугодного, положительного богоборчества есть существенная черта, отличающая его от богоборчества люциферианского». Замечательно, я только не понимаю, как можно богоугодное положительное богоборчество и богоборчество люциферианское называть одним и тем же словом «богоборчество»? Это просто неграмотное употребление слова, надо другое слово какое-то придумать. И вот ещё что: Козырев рисует такую картину, что это богоборчество, эта борьба с Богом – это для Иова подготовка к будущей борьбе с левиафаном. Тут Бог выступает, как какой-то спарринг-партнёр, на котором боксёр тренируется прежде, чем выйти на матч с серьёзным соперником. Мне кажется, это просто неблагочестиво – так смотреть. Вот что пишет Козырев: «Обращение к Иову “Препояшь ныне чресла свои как муж” есть не что иное как вызов на состязание». И дальше Козырев цитирует Честертона: «Всемогущий идёт на великое, дерзновенное смирение, Он хочет, чтобы Его судили». И вот как дальше продолжает Козырев: «Разительно отличается третья речь Господа от второй. Во второй речи рисуется картина гармонических отношений Творца и свободной твари. Здесь нет места насилию ни с одной из сторон. Воля твари не входит в противоречие с волей Творца. А с первых же слов третьей речи становится ясно, что её тема – конфликт между Богом и тварью». Вот здесь, мне кажется, опять языковая неточность – у Козырева много таких, чисто языковых, «промашек». Не с тварью в целом это конфликт Бога, а конкретно с дьяволом в виде левиафана. Да, левиафан – тварь Божья, и у Бога с ним конфликт. Но как можно говорить, что между Богом и вообще всей тварью Божьей – конфликт? Это неточно. Дальше Козырев цитирует книгу Иова: «Посмотри на всё гордое, взгляни на всех высокомерных» – и продолжает: «Бог говорит в Своей третьей речи о спасении падшей твари. Мы многое поняли бы в Божественной речи, если бы отказались видеть в вызове Иова на бой с левиафаном ироническую фигуру речи. Мы бы многое поняли в Божественной речи, если бы попробовали представить, что Бог, действительно, раньше допускавший иронию, на этот раз был серьёзен. Он примеривает на человека латы «Спасителя мира», и спрашивает его – посмотри, сможешь ли ты их снести». Я также говорил, что это не ирония, а на полном серьёзе. А латы – это латы Христа.

Ещё один момент, в котором я не согласен с взглядом Козырева на параллель между Иовом и Христом. У него жертва Иова и жертва Христа (или, соответственно, спасение человечества через стойкость Иова и спасение через Христа) понимаются, как альтернатива (или, по крайней мере, он так формулирует это. Вот как он об этом говорит: «Бог словно ищет поддержки от человека. Он, как бы отказываясь от всеведения, ещё надеется, что человеку окажется по плечу задача собственного спасения, и тогда Ему не придётся жертвовать для этого спасения Своим любимым Сыном». Я с этим не согласен принципиально, потому что тут это альтернатива – либо Христос, либо Иов, который всё-таки научится бороться с левиафаном. А, по-моему, это две части единого целого: не «или – или», а именно «и – и». Борьба Иова с левиафаном – это составная часть того великого Замысла, центром которого является (как здесь правильно сказал Козырев) жертва Бога Своим любимым Сыном для спасения человечества.