Мы продолжаем заключительный обзор книги Иова. Он, конечно, очень длинный, но это соответствует насыщенности этой книги содержанием. Я уже даю не что-то от себя в качестве обзора, а выборочно знакомлю с исследованиями книги Иова, которых десятки (если не сотни) в мировой литературе. Я выбираю из них и то, что получше, и то, что ближе к моей точке зрения, да и, в конце концов, просто то, что написано по-русски (потому что большая часть написана по-английски). Мы в прошлые три чтения разбирали одну из самых современных и самых глубоких книг – книгу Фёдора Николаевича Козырева «Искушение и победа святого Иова». А сегодня я хочу вас познакомить с двумя другими замечательными исследованиями, одно из которых – исследование Питера Крифта, известного западного богослова, с котором я познакомился в издании «Мир Библии». Это издание, к сожалению, прекратилось, но то, что было издано, насыщено замечательными, интересными материалами. Здесь это исследование Питера Крифта, посвященное трём книгам Библии: книге Екклесиаста, книге Иова и Песни Песней. В данном случае мы, естественно будем говорить о книге Иова – эту часть Крифт озаглавил так: «Жизнь – это страдание».

Первая тема Крифта – это то, что книга Иова – этотайна. «Книга Иова – загадка в ответ на загадку. Бог не чёткая формула, а тайна. Он Тот, о Ком рабби Авраам Гешель сказал: Бог не добрый дядюшка, а землетрясение. Что-то в нас удовлетворяется тайной, что-то – но не разум. Книга Иова – как луковица, или матрёшка, или многослойный пакет: снимите то, что сверху, а там ещё что-то. Мало того: то, что внутри, больше того, что снаружи, как в Вифлеемских яслях или во чреве Марии». Видите – стоит только приступить к разговору о книге Иова, как у людей немедленно возникает новозаветная ассоциация со Христом. Ещё хочу добавить о парадоксальной ее структуре, когда внутри больше, чем снаружи. Как может быть внутри чего-то больше, чем снаружи? В нашем мире евклидовой геометрии этого не бывает. Но геометрия духа не евклидова, она какая-то другая. Приведу такое сравнение: когда Данте в Божественной Комедии вырывается за пределы нашей Земли и летит по слоям небес, по слоям рая, мы вроде бы ожидаем, особенно в нашу эпоху полетов в космос, что, по мере того, как мы удаляемся от Земли, нам открывается всё большая и большая Вселенная, то есть, то, что вокруг, больше того, что внутри. А у Данте оказывается наоборот: по мере того, как он поднимается к Богу, его поле зрения всё сужается и сужается, пока не превращается в точку, и точка эта – Бог. Вот такая неевклидова геометрия духа.

Ещё тонкое замечание Крифта: «В самом еврейском языке отмечена некая вертикальность, потому что он – язык для разговора с Богом и о Боге. Ощущение вертикали есть и в книге Иова, как будто она написана на небесах». Мы в наших чтениях обычно формулировали это так, что это книга Боговдохновенная, при том, что она является художественным произведением гениального писателя. Дальше из Крифта о тайне этой книги: «Книга для того и написана, чтобы потрясти читателя Богом, настоящим Богом, Господином абсурда, совсем не похожим на удобного и пристойного Бога, Бога наших выкладок и ожиданий. Если бы Сам Господь был не Господином абсурда, а разумным, предсказуемым, приличным, жизнь была бы не тайной, которую надо прожить, а проблемой, которую надо решить, не любовной повестью, а детективом, не трагикомедией, а формулой. Ведь трагедия и комедия – это как раз те формы, в которые прежде всего облачается тайна. Иов нас учит, что мы в тайне живём».

Теперь главная часть книги Крифта – о четырёх проблемах, которые он видит в книге Иова, которые эта книга ставит, но не разрешает.

Первая проблема – это проблема зла. «Почему зло постигло Иова, и почему вообще есть зло, если Мироздание сотворил и правит им Всеблагой и Всемогущий Бог?». Потом Крифт добавляет ещё более тонкое замечание: странно не то, что с хорошими людьми происходит в мире столько зла, а странно то, что с людьми плохими происходит столько добра! Это узнаёт Иов, увидев Бога лицом к лицу. Чему Крифт призывает удивляться? Тому, что Бог всё наше человечество, которое насыщено злом, давным-давно не уничтожил? Мы читаем про Моисея в пустыне, как он, можно сказать,отстоялеврейский народ у Бога, хотя Бог этот народ по его грехам хотел уничтожить. Эта первая из четырёх проблем, о которых говорит Крифт, – это, конечно, проблема понимания, объяснения, то есть, проблема, которая апеллирует к разуму и Иова, и нас, читателей этой книги. Но разумом всё далеко не ограничивается, тайна на то и тайна.

Читаю из Крифта: «Первый, очевидный, но неверный ответ тех, кто верит в Бога из Библии, Бога Всемогущего и Всеблагого, таков: Иов, на самом деле, не хороший, праведный, а плохой, поэтому всё зло ему – по заслугам. Так отвечали его друзья, и отвечали разумно. Поразительное несходство между таким очевидным ответом и правдой придаёт книге особую драматическую остроту. Второй ответ: может быть, плохой не Иов, а Сам Бог? Именно с этим ответом так опасно играет Иов, когда мечтает вызвать Бога в суд и признать виновным, но жалеет, что между ними нет беспристрастного судьи. В этом случае на стороне Бога сила, а не справедливость, другими словами, Бог не хороший, но сильный. Благо (справедливость) и сила разделены, не едины. Какая страшная философия! Только честность Иова, и его сомнение в своей невинности спасают его от такой философии. Воскресение Христово так радует нас, потому что окончательно и конкретно опровергает несказанно страшную мысль о разделённости добра и силы». Я поясню эту мысль Крифта: если Добро висит на кресте, пусть даже добровольно отдав себя за людей, и тем всё кончается, значит, оно добро, но силы у него никакой нет. Или наоборот, есть сила, а нет добра. Крифт говорит о том, что сочетание Распятия и Воскресения – это зримое доказательство того, что в Боге соединены сила и добро.

«Третий ответ: мы станем отрицать Божью силу. Теперь, как и при язычестве, так думают многие. Язычники расщепляли Бога на богов, ни у одного из которых не было совершенной силы. В современной версии Бог сведён к природе или к какому-то процессу. Два богослова, каждый потерял маленького сына, решили , что Бог ведает не всем, что Бог ещё растёт, может, будет всегда расти и совершенствоваться, и вообще Он подчиняется законам природы». Я тут вклинюсь в эту мысль Крифта: мне дорога эта мысль, что Бог может меняться и Бог растёт, в каком-то смысле, и даже в книге Иова Бог растёт. Когда мы будем разбирать книгу Карла Густава Юнга «Ответ Иову», то мы как раз эту версию внимательно рассмотрим. Но Крифт почему-то делает вывод, что, если Бог растёт (как всё в мире растёт, как мы сами растём), то Бог почему-то подчиняется законам природы, а не наоборот, является хозяином этих законов природы. Это, по-моему, ниоткуда не следует. Он может быть Хозяином законов природы, и тем не менее, расти, совершенствоваться, и так далее. Есть противоречащее этому классическое представление, что Бог – это всё (всё добро, вся сила, всё могущество, всё совершенство и так далее). Я не то что с этим спорю, но ведь даже в математике «бесконечность» не так проста. Казалось бы – ну, бесконечность, и ничего к ней не добавишь, но нет, оказывается, добавишь. Есть бесконечное множество чётных чисел (2,4,6, …), и к нему можно добавить столь же бесконечное множество нечётных чисел (1,3,5, …), и это будет тоже бесконечность, и главное, что эта увеличенная бесконечность в каком-то смысле равна той, исходной, вроде бы, меньшей бесконечности. Вот такими парадоксами изобилует даже математика, а тем более Бог. Поэтому мне кажется совершенно совместимой с понятием всемогущества и всесовершенства Бога та мысль, что Бог может меняться, может расти, совершенствоваться, и так далее. Ну да, это парадокс. Но где Бог – там парадокс. Читаю дальше из Крифта: «Отсюда следует, что высшая последняя реальность не этот Бог, а безличная необходимость или закон природы. Они – выше Бога. Решение это отрывает у нас драгоценный дар доверия. Мы больше не можем быть детьми, как просил Христос, и не можем больше называть Бога Отцом. Из Всемогущего Отца Он стал старшим братом. Он сильный, но не всесильный. С этим решением Иов не заигрывал. Как большинство людей, он считает, что если есть Бог, достойный этого имени, Он должен быть Всемогущ».

И остаётся четвёртый ответ, если мы эти три отвергаем: что Бога нет. Многие дают такой ответ: понятно, почему в мире столько зла – Бога нет, некому это зло в мире остановить. Читаю из Крифта: «Однако такой ответ просто усилит все страшные выводы из первых трёх первых ответов. К тому же, ни Иов, ни книга так не считают, ведь ни герой книги, ни её автор не безумцы». Это, на самом деле, ссылка Крифта на фразу из псалма «Сказал безумец в сердце своём – нет Бога», и, естественно, ни герой Книги, ни её автор не такие безумцы, которые могут сказать, что нет Бога. И дальше Крифт говорит: «Возможен ли пятый ответ?». Читая дальше, мы ожидаем, что вот этот пятый, окончательный ответ нам Крифт и предъявит. Ничего подобного! Он нигде не формулирует пятый ответ, только ставит вопрос: может быть, он есть? И так и должно быть, потому что никакого пятого, окончательного ответа и в самой книге Иова нет, его даже Бог не даёт в Своей окончательной речи. Это о проблеме зла: почему на земле есть зло, и Бог его не прекратит.

Вторая проблема, которую ставит Крифт, – проблема веры и опыта. «Проблема зла просто самая очевидная в книге, и о ней все время говорят. Но есть и другие уровни. Второй уровень – уже не спор веры с разумом, а спор веры с опытом. Иов поверил, поставил на праведность, покорность, верность, благочестие, а что получилось? И хуже всего в том, что получилось, что Бог его оставил. Псалмопевец постоянно повторяет, что он воззвал, а Бог услышал. А Иов узнал, что такое слова псалма: Зачем ты меня оставил?». Добавляю от себя то, чего Крифт не пишет, потому что считает, что это мы знаем. По Евангелиям Матфея и Марка, эти слова произнёс Христос на кресте, это были Его последние слова. Продолжаю из Крифта: «В итоге Иов доволен, ибо вернулся Бог, но двадцать семь глав подряд он ищет Бога и не находит! Вера подсказывает: ищи и найдёшь, а опыт подсказывает совсем иное. Никто не искал так упорно, так пылко, так жадно, как Иов, – а толку нет».

Теперь – как Крифт видит ответ. «Первая часть возможного ответа проста: Бог испытывает веру Иова. Иов должен верить, что Бог никуда не делся, обещаний не нарушил, когда поверить в это нелегко. Иов учится верить из чистой веры, когда опыт противоречит ей, – так, как Христос на кресте. Вера в страдании драгоценна, потому что она идёт из глубины, и то, что идёт из нашей глубины, что мы решим во времени, – утверждается в вечности». Я добавлю от себя: это мысль о значимости не всего вообще того, что происходит с нами в нашей жизни. Много незначимых мелочей происходит с нами в нашей жизни. Но вот то, что идёт из самой глубины нашей души, то есть, из той глубины, где есть образ и подобие Бога, как правило, открывается только в таких критичных, предельных ситуациях, как та, в которую попал Иов. Но вот когда такое из глубины нашей души поднимается, то это уже имеет вселенское, вечное значение. И поэтому то, что произошло с Иовом в художественном образе, который представлен в книге, и то, что происходило с реальными Иовами во все времена, начиная с древнего Египта и Шумера и до Освенцима, – это всё, на самом деле, имеет вселенское значение.

«Вторая часть ответа – она связана уже не с тем, каков Иов, а с тем, каков Бог. Дело в том, что Бог вообще не отвечает, Бог вопрошает. Бог не отвечает, потому что Он не может быть объектом, даже объектом поисков и вопрошаний такого человека, как Иов. Все святые и мистики, словом, все, кто больше похож на Иова, чем на его богословствующих друзей, говорят то же самое: когда встретишь Бога, сам ты уже не «я», Он – не «ты». Всё наоборот: Бог – это Я, а «я» – это уже «ты», Его объект. Мистики говорят о нашем «я» странные вещи, словно оно нам мерещится, а в такой встрече – разрушается, исчезает. В концлагере многие переставали спрашивать о смысле жизни и открывали, что это жизнь их спрашивает об их смысле. Вместо того, чтобы вопрошать: «Жизнь, почему ты так со мной поступаешь, я требую ответа!», они слышали вопрос от неё, она требовала ответа, и не словами, а делом. Вот Бог и не может явиться Иову. Он не библиотечная книга, как видят Его трое друзей, Его не получишь, не снимешь с полки. Иов как-то раз сказал своим разговорчивым друзьям: «Будет ли конец ветреным словам?», но ведь он сам такой же, только – с Богом! Друзья не слушают его и сами говорят, а он не слушает Бога по той же причине». Такая точка зрения Крифта, но, по-моему, он несколько перегнул. Не то, что Иов не слушает Бога. Он бы и рад Его услышать, но не слышит. Потому ли, что он сам, Иов, глух, или потому, что Бог не отвечает? В какой мере потому, что сам Иов глух, а в какой мере потому, что Сам Бог не отвечает? Это деликатный вопрос, по-моему, более глубокий, чем то, что сказано у Крифта.

Третья проблема этой книги – проблема смысла, смысла жизни. В книге Иова эта проблема представлена как смысл того, что произошло с Иовом: почему, зачем это? Естественный вопрос с его стороны, да и со стороны любого человека – зачем? Читаю из Крифта: «Самый главный вопрос, вопрос вопросов, Иов задаёт Богу так: куда я попал? Какая это пьеса? Зачем я в ней играю? Зачем родился, зачем живу? Ищущие смысла находят, но не сразу. Почему? Что это значит? Жизнь Иова, о которой он спрашивает, состоит из поисков и обретений. Конечно, на вопрос о цели, смысле, сути жизни легко ответить так: обрести Бога – вот смысл. Ну, а как же другая часть, сами поиски? Зачем Бог попустил столько искать и мучиться? Что Он хотел этим доказать?». И вот один из возможных ответов, который даёт Крифт. «Бог знал, что вера Иова устоит, а вот Иов – не знал. Значит, страдания эти – ради него, ради его блага». Я прочёл эту формулировку Крифта, и для меня эти слова прозвучали просто издевательством по отношению к Иову – ничего себе, для его блага всё это! Потом подумал и решил, что, на самом деле, в этом есть правда. Это для блага Иова, но не для блага Иова как индивида – конкретной личности, у которой были дети, верблюды, и так далее, и, наконец, тело, а для блага Иова как Адама – Иов же в этой книге представляет всё человечество, Адама. То есть, в сущности, он жертвует собой, он страдает ради блага всего человечества. Вот так – эту формулировку Крифта можно принять, вот так – это правильно. Дальше Крифт цитирует тоже трудные слова: «Даже крест (как сказал один святой) Бог дарит своим друзьям. Особенно крест». И дальше интересная, мысль: «Жизнь в том и состоит, чтобы стать собой, но не через грехи, а через страдание. Мы должны не только соглашаться, но и сопротивляться. Мы должны карабкаться вверх, не подчиняясь притяжению своего себялюбивого «я», а не скользить вниз по широким дорогам «самовыражения» или «самоосуществления». Смысл жизни – брань, битва, борьба. Враги наши – реальнее, чем плоть и кровь». Естественно, возникает вопрос: с кем борьба, кто враги? Как говорит апостол Павел, «с духами злобы поднебесными», которые и в нас живут, а не только под небесами. Крифт продолжает: «И тогда истина – это уже не «объективная истина», которая где-то вне нас, а часть нашей души, наше истинное лицо. Мы как скульптура: рисунок скульптуры – от Бога, а ваять мы должны с Ним вместе. Наше дело – многократный выбор, непрестанный опыт. Мы узнаём, кто мы такие, только через жизнь. Значит, пока мы не созданы (собой и Богом), мы не знаем себя, кто мы такие, или мы себя обманываем. Это значит, что каждая жизнь суть затянувшийся кризис идентификации. У Иова он просто видней и внезапней. Вот Иов – праведный, справедливый, возлюбленный Богом, богатый, уважаемый. А вот – ярлыки оторваны, и он – комок страданий на куче грязи. Каждый из нас должен научиться полной потере. Все мы потеряем всё, кроме Бога, когда мы умрём. Только Бог останется с нами. Все мы – персонажи Божьей повести. А где персонажу найти себя, как не у Автора? Вот и Иов находит себя, только когда находит Бога. Он решает третью проблему – о смысле жизни – только решив четвёртую, самую глубокую – проблему Бога».

И вот об этой последней, четвёртой, проблеме. «Проблема не в том, каков Бог Сам по Себе, так сказать. Проблема Иова такова: «ЧтомнеБог?», или (правильнее сказать): «Кто мнеБог?». Какие у нас отношения с Ним? Иов говорил более верно, более правильно, чем его друзья, не потому, что друзья лгали, говорили неправду – нет, наоборот, слова Иова не отражают Бога так правильно, как слова друзей». Почему-то Крифт считает, что богословие друзей, утверждённое всем ветхозаветным опытом, правильнее, чем слова Иова. Я не знаю, почему Крифт так считает, но хочу обратить внимание на то, что русский переводчик опустил эти слова Крифта, а в оригинале, в английском тексте, они есть – что слова Иова не отражают Бога так правильно, как слова друзей. Но перехожу дальше – к тому, с чем можно согласиться у Крифта: «в том дело, что у Иова с Богом отношения верные, а у друзей неверные. Связь с Богом всегда отчаянная, всецелая, предельная. Если мы связаны с Ним частично, разумно, расчётливо, мы вообще тогда с Ним не связаны. Бог – или всё, или ничто. У Иова с Богом – супружеская ссора, а из друзей никто с Богом не ссорится, они живут отдельно от Бога, в гости только к Нему ходят. Друзья говорятоБоге, а Иов говоритсБогом. Это и значит «говорить верно». Бог не объект, не предмет, Он – Личность. Друзья говорятоНём, как об объекте, поэтому они не молятся, а только учат, поучают. А Иов всё время молится, всё время говорит либо Богу, либо при Боге». И дальше у Крифта такое сравнение: «Иов – Фома неверный Ветхого Завета, иудейский Сократ. Но почему же Иудейский Сократ вдруг сдался, когда Бог не ответил ни на один его вопрос? Более того. Бог сказал, примерно, следующее: “Да что ты знаешь? Какое ты право имеешь думать, что ты прав? Кто ты, в конце концов?” Даже обычный человек обидится, тем более, такой требовательный, как Иов. Иисус тоже всегда отвечал не на вопрос, а на того, кто спрашивает, ибо видел, что истинный вопрос – это сам этот человек. Бог отвечает на самое глубокое желание Иова – встретить истину, а не просто узнать. Иов получил то, что на самом деле хотел, а не то, что думал, что хочет». Я тут хочу добавить от себя, что Крифт, возможно, ради такого полемического стиля чрезвычайно упрощает смысл речи Бога, и даже, по-моему, в каком-то смысле выворачивает его наизнанку. Но об Иове Крифт пишет правильно. Вслушаемся в притчи Христа – что Он отвечает на задаваемые Ему иногда с подковыркой вопросы, например, на классический вопрос, давать ли динарий кесарю (налог на храм). Мы увидим, что это ответ не на формальный вопрос о том, куда послать налог (направо или налево), а это ответ о человеке и целой группе людей, которые задают этот вопрос: «А что для вас Бог? Это что – тоже такой кесарь, только небесный?». Вот так всегда Христос отвечает, так что тут Крифт очень точно подметил. На этом я заканчиваю о Крифте.

Теперь перейдём к книге отца Александра Меня, 6-му тому из его «Истории религии», который называется «На пороге Ветхого Завета». Тут отец Александр как раз пишет об Иове, у него одиннадцатая глава так и называется: «Два Иова». У отца Александра Иов – в контексте людей, стоящих на пороге Нового Завета, то есть, для него очевидна связь между Иовом и Новым Заветом, Иов – как вступление в христианство. Я расскажу, что он пишет здесь, соединив это с тем, что отец Александр пишет в другой своей книге, которая называется «Исагогика», – это такой как бы, учебник, и там тоже есть глава, посвящённая Иову. Постараюсь с отцом Александром не спорить, хотя иногда очень хочется.

Вот что о. Александр говорит о так называемом «прото-Иове» – о том, я бы сказал, примитивном прототипе, на котором, собственно, эта книга и основана (как пьесы Шекспира часто основаны на каких-то гораздо более примитивных повестях других авторов). Я представлял именно эту версию того, как возникла книга Иова: так сказать, «наросла» на каком-то очень простеньком «прото-Иове». Точно так же смотрит на это и отец Александр Мень. Он глубоко разбирает этот вопрос.

«Тема невинного страдальца впервые появляется в писаниях мудрецов Двуречья. Известны шумерские и вавилонские варианты поэмы. В них человек, которого постигли тяжкие невзгоды, размышляет над волей Божества и склоняется перед ней. Конец этих поэм светлый, как и в книге Иова. Небеса награждают страдальцев за их веру и терпение. Эти поэмы могли быть известны боговдохновенному автору книги Иова и использованы им в качестве сюжетной канвы. Кроме того, в Израиле знали легенды о некоем мудром Иове, который, видимо, был историческим лицом, потому что в египетских документах 14 века до н.э. он фигурирует под именем некоего Йава, палестинского царя. В это время ещё господствовало представление, что зло всегда наказуется, а добро вознаграждается, но многие чувствовали упрощённость этой схемы, и в книге Иова Сам Господь отвергает старые богословские теории теодицеи, то есть, богооправдания. Проблематика Иова – добиблейская, и общечеловеческая. Мудрецы Месопотамии поставили её задолго до Израиля и попытались по-своему разрешить. Их вывод таков: когда в несчастье сердце человека открывается Богу, Бог слышит его. Но, при этом, спасение человека мыслится в чисто земном плане. То же самое находим мы и в Иове. Пролог и эпилог Книги есть, в сущности, просто Ветхозаветный вариант халдейского сказания. По всей вероятности, в прологе и эпилоге писатель почти буквально повторяет содержание легенды, поэтому и язык его намеренно архаичен и стилизован. Мыслитель и поэт, автор этой книги, за плечами которого стоял многовековой путь библейской религии с её возвышенным учением о Боге, изображает небеса в этих первых и последних главах схематично, на манер древних фресок. Но автор книги соединил эту древнюю притчу в духе традиционного благочестия с криком бунтующей души, соединил безотрадную картину жизни с назидательным счастливым концом, соединил образ Бога в виде восточного монарха с учением о непостижимости Бога как Сущего. Вся книга от начала до конца парадоксальна, и правы те богословы, которые считают попытки свести её к единой формуле и к единому замыслу безнадёжным делом. Если читать лишь прозаическую часть Иова (пролог и эпилог), то может показаться, что мудрец просто отстаивает высказанный в книге Притч взгляд на страдания, которые не всегда следует рассматривать как кару, ибо часто они – испытания, очищающие веру от своекорыстия. Однако основные, центральные поэтические главы книги показывают, что этого объяснения автору недостаточно. Он смело спускается в самую бездну, во тьму богооставленности. Мы ничего не поймём в этом загадочном творении израильской мудрости, если не будем учитывать двойственность Иова – этого образца терпения и одновременно мятежника, не желающего мириться со своей долей. Эта двойственность связана с происхождением и композицией книги. В книге сплетены две различные темы, два подхода, два Иова. Автор поставил рядом богословие мудрецов и свой внутренний опыт, объединил их общей канвой, потому что вполне возможно, что автор Иова сам пережил какую-то трагедию. Может быть, именно поэтому его герой говорит о страдании с таким жаром и болью. Были попытки связать эту тему с тяжким жребием Израиля, но, как уже было отмечено, в книге идёт речь о судьбе личности. Даже не об иудее, а о человеке вообще. Произведение, видимо, родилось из опыта жизненной катастрофы и опыта веры создателя этой книги. В рамках прото-Иова эпизод с сатаной призван лишь подчеркнуть, что праведник остаётся верным Богу не только в радости, но и в печали. Искуситель сатана оказался неправым, и всё возвращается на прежнее место, Иов вновь здоров, богат, у него рождаются дети, которые продолжат его род и унаследуют имение. О чём большем, казалось бы, можно мечтать? Но современному читателю странно, что герой как будто бы слишком легко утешился, получив взамен прежних детей – новых. Но не будем забывать, что автор добросовестно воспроизводит в этих последних главах старый тип мышления, ту патриархальную древность, когда родовое сознание стояло ещё выше личного.

Такова история первого Иова, прото-Иова. Мы намеренно отделили его от второго Иова, однако, при всём их несходстве, резко противопоставлять их было бы ошибкой. Думается, что библейский писатель не случайно свёл их обоих в одной книге. Вряд ли он хотел лишь прикрыть назидательной притчей тяготившие его сомнения и думы. В своём мужестве первый Иов – страдалец из прото-Иова – не менее велик, чем второй Иов в своём ропоте. Автор, видимо, сознавал это, и, частично допуская правоту старой притчи, не сделал бы легендарного Иова своим героем, если бы не восхищался его беззаветной верой, если бы не видел смысла в его испытании. Автор не мог пренебречь традиционной идеей воздаяния, пусть даже она трактовалась в этом прото-Иове упрощённо. И если в диалогической, центральной части книги автор вступает в полемику с древним пониманием, то не в смысле полного неприятия, а, скорее, во имя борьбы против схематизма и вульгаризации этого древнего подхода. Для автора было очевидно, что проблема бесконечно сложнее, чем полагали прежние поколения».

Теперь вот что пишет отец Александр о зачине этой книги – о споре дьявола с Богом – и о главной проблеме теодицеи: почему Бог вообще допустил всё то, что написано в книге, да и не только это, а всех Иовов, начиная с Египта и до Освенцима.

«Сатана книги – это ещё не дьявол, как его понимают теперь. В ту эпоху символом дьявола были Дракон и Змей. Он противник, он исполнитель суровых предначертаний Бога, подобный грозным ангелам-губителям. Его задача – испытывать человека. Сатана в книге как бы предвосхищает те обвинения, которые не раз потом выдвигались против религиозной этики, которая якобы всецело построена на награде и каре».

Слово «сатана» («сатан» по-еврейски) и означает просто «противник». Чей противник, между прочим? Богословски – вроде «противник Бога», но в книге Иова он, всё-таки, не столько противник Бога, сколько противник человека, он хочет доказать Богу, что человек – это пыль под ногами. Что касается «этики, построенной на награде и каре», это то, о чём я говорил, употребляя современную терминологию «богословия успеха»: что если я Богу верен, я молюсь Ему, я верю в Него, то Он мне даст богатство, здоровье, успех и всё хорошее, всё, что хотите. Если же я болею, страдаю, теряю, в моей жизни происходят трагедии, – значит, Бог меня за что-то покарал, значит, я что-то не так сделал, чем Бог недоволен. Вот это и называется «евангелие успеха». И, с точки зрения отца Александра Меня, сатана выдвигает теорию ровно этого же «евангелия успеха»: что люди Тебе, Бог, верны за то, что Ты им воздаёшь за их веру в Тебя. А вот Ты их лиши этого – вот этого лучшего праведника лиши – и всё: он не то что Тебя не благословит, он Тебя проклянёт! Но в итоге какая картина получается: в реальности сатана опровергает это «евангелие успеха» своими собственными действиями, когда, несмотря на все давление на него, Иов отказывается следовать этому «евангелию успеха». То есть, сатана, в сущности, играет в этом смысле в этой книге конструктивную роль, оказываясь невольныминструментомЗамысла Божья, поэтому и получается, как пишет отец Александр Мень, что он –исполнительсуровых предначертаний Ягве.

Теперь о теме теодицеи, оправдания Бога (почему Бог вообще допускает зло, и почему Бог, в частности, допустил то, что произошло с Иовом). Читаю из отца Александра: «Отвечая противнику – сатане Господь не просто отвергает его подозрения, но даёт ему возможность самому убедиться в бескорыстии веры Иова. Бог отдаёт судьбу праведника в полное распоряжение сатане, чтобы показать ему безусловную верность Иова. Но как Бог может делать человека ставкой в споре? Чтобы понять это, надо учитывать приточный (от слова «притча»), условный, характер пролога книги Иова. Пролог не претендует на точное изображение реальности. Цель автора с помощью этого диалога Бога с сатаной раскрыть главную и очень важную истину. И в таком же условном ключе изображены те беды, которые сатана навлёк на Иова». То есть, отец Александр нам этими словами напоминает, что всё-таки эта книга – художественное произведение, это не есть, так сказать, отчёт очевидца о том, что между Богом и дьяволом происходит на небесах. Это, в сущности, поэма, и в ней к некоторым вещам надо относиться, как к некоей поэтической картине, но за которой (как всегда в великой поэзии) скрывается в поэтической форме, а не напрямую высказанная какая-то глубокая истина. И дальше он продолжает мысль, что эта сцена между Богом и дьяволом на небесах не лишена даже оттенка иронии. «Эта сцена – лишь литературный приём, призванный раскрыть главную и очень серьёзную мысль. Вспомним Евангельские притчи Христа. Было бы поистине странно, если бы мы сочли подлинным образом Бога господина, который жнёт, где не сеял. Или царя, который в раздражении наполняет свой дворец на свадебном пиру своего сына каким-то уличным сбродом».

С темой теодицеи о. Александр связывает и беседы Иова с друзьями. «Беседы с друзьями составляют основное содержание книги. Она ставит мучительный вопрос теодицеи: почему страдает невинный? В ту же эпоху, когда писалась книга Иова, греческие трагики (Эсхил, Софокл) давали свой ответ на этот вопрос: потому что над человеком властвует слепая и всесильная судьба, рок. Рок неумолим. В его предначертаниях нет нравственного смысла. Такова точка зрения греческой драматургии. Иов же не может с этим согласиться. Он верит в благость Божию, и именно поэтому его страдания так велики. Страдание ставит человека перед всем, что не есть он сам, как перед непонятной, почти враждебной силой. Он видит бессмыслицу зла, абсурдность мира, которые ужасают его душу, и с которыми он не хочет и не может примириться. Стоик вёл бы себя иначе, но потому лишь, что Бог и «равнодушная природа» для него, по существу, одно и то же. Божество стоика подобно водопаду, который уносит человека, чтобы вновь вернуть его в круговорот мироздания. Иов же – сын веры. Он знает о Сущем Боге иное, и потому он столь дерзок в своём мятеже, и неотступен в требовании, мольбе и призыве.

Ещё одна тема, которой только чуточку касается отец Александр Мень, но о которой я говорил довольно много, потому что для меня она важна. Это о том, что Иов в этой книге не остаётся постоянно равным самому себе, он эволюционирует от начального Иова первых глав, который взят без всяких изменений из древнего «прото-Иова» (понятный, верный, терпеливый праведник – образец терпения, и больше ничего, никакого мятежа) к тому, чем он в итоге оказывается к концу книги, когда он встречается с Богом, узнаёт Бога, можно сказать, соединяется с Богом. По-еврейски слово «яда» (узнать) – оно же означает и «соединиться». Иов кладёт руку на свои уста, потому что словами тут ничего не выразишь, не скажешь – вообще, тут слова не уместны. Вот что говорит отец Александр Мень об эволюции образа Иова: «Книга ничего не говорит о переживаниях и тайных надеждах в начале пути Иова. Иов лишь не погрешает устами своими. Уповает ли он на милость Божию, которая в конце концов спасёт его, верит ли, что всё совершающееся будет во благо, – этого мы пока, в первых главах, не знаем. А то, что Иов будет говорить впоследствии своим друзьям, относится уже к другой теме книги, кдругомуИову, о мыслях же первого, терпеливого Иова нам остаётся только догадываться». Я хотел бы, чтобы запомнилась эта мысль о. Александра: что Иов не равен самому себе на протяжении всей этой длинной книги, а меняется, эволюционирует. Тут отец Александр выделяет двух Иовов: взятого из древнего «прото-Иова» и того Иова, какого рисует сам автор, непокорного Иова. Но на самом деле можно увидеть, что Иовов, в каком-то смысле, больше: на каждом круге спора с друзьями (а там три круга) Иов уже немножко другой.

Теперь о том, как видит отец Александр правоту Иова, ту правоту, о которой, в конце концов, Бог Сам говорит в последней главе: что друзья говорили о Боге неверно, а Иов говорил верно. «В споре Иова с друзьями нетрудно увидеть спор автора с самим собой. Он как бы разделился, но каждое из его воплощений имеет свои черты и своё отношение к спору. Почтенный Елифаз олицетворяет дух исконного благочестия и традиций. Он говорит вдохновенно, искренне, хотя в нём видны и узость, и самоуспокоенность. Вилдад меньше склонен к размышлению, духовный опыт его беднее, он бездумно принимает веру отцов и глух ко всем сомнениям. Софар уже не просто отбрасывает сомнения, но переходит в открытое наступление, считая любое роптание признаком нечестия. Сам же Иов – это человек, раздавленный своим горем, уставший от елейных слов, и взыскующий Бога Живого, от Которого только и ждёт разрешения всех своих мук. В речах Иова, как в фокусе, собрана вся боль мира. Зачем? – без конца спрашивает он, изнывая в приступах невыносимой тоски».

Александр Сергеевич Пушкин в конце первой главы «Евгения Онегина» написал вот так:

Чтобы насмешливый читатель

Или какой-нибудь издатель

Замысловатой клеветы,

Сличая здесь мои черты,

Не повторял потом безбожно,

Что намарал я свой портрет,

Как Байрон, гордости поэт,

Как будто нам уж невозможно

Писать поэмы о другом,

Как только о себе самом.

С этого он начинает «Евгения Онегина», а в конце говорит:

А та, с которой образован

Татьяны милый идеал…

О много, много рок отъял!

И невольно возникает такое ощущение к концу «Евгения Онегина», что во всех своих центральных героев (в Онегина и Татьяну, в первую очередь) Пушкин вложил часть самого себя, не говоря уже о том, что он, может быть, сам того не желая, вложил в Ленского предсказание своей собственной судьбы. Как потом писал Лермонтов в стихотворении «На смерть Поэта»:

И он убит – и взят могилой,

Как тот певец, неведомый, но милый,

Добыча ревности глухой,

Воспетый им с такою чудной силой,

Сражённый, как и он, безжалостной рукой.

Так что мысль отца Александра Меня о том, что автор книги Иова воплотил в разных героев своей книги разные грани и лично себя, и разные грани вообще человеческой натуры, – эта мысль, может быть, в какой-то степени обязана прекрасному знакомству отца Александра с русской литературой.

И дальше из отца Александра Меня: «Автор вкладывает в уста Елифаза и других друзей Иова немало мудрых мыслей, чтобы показать их частичную правоту. Ошибка друзей не в их воззрениях, а в том, что они успокоились на старых теориях и не ждут нового откровения. Иов же, говоря с предельной искренностью и прямотой, не закрывает глаза на бедствия человеческого рода, однако при этом, находясь на грани отчаяния, он не перестаёт верить в благость Божию. Он взывает к Творцу, прося Его раскрыть тайну трагического жребия человека. Именно эта вера оправдывает больше Иова, нежели его формально благочестивых друзей. Иов жаждет услышать Самого Господа, узреть Его лицом к лицу. Ему нужны не благочестивые теории при молчании Иова, а живое откровение». Я на секундочку вклинюсь в текст отца Александра: и какое откровение получает Иов как ответ на это своё взывание? Здесь, мне кажется, надо вспомнить замечательную формулировку Карла Густава Юнга: «Ответ Иову – это Христос». Это то самое живое откровение, о котором говорит о. Александр: ну кого, как не Христа, мы сегодня назовём живым откровением Бога? Об этом пишет Евангелие от Иоанна в самом своём начале:

18. Бога не видел никто никогда; единородный Сын, сущий в недре Отчем, Он явил.

Вот это и есть откровение Бога в Иисусе Христе. Читаю дальше из отца Александра: «Прав оказывается Иов, а не его друзья, «защищавшие» Бога. Ибо Иов, несмотря на бурю сомнений, глубже верил в правду Божию. Не всё, однако, в убеждениях друзей было ложью, в частности, их теория воздаяния. В этом есть доля правды, но воздаяние – это не какой-то автоматический закон, который осуществляется на земле, но вера в него – не заблуждение. Книга лишь показывает, что не всё исчерпывается земной жизнью. В этом её огромное значение в духовной истории». Вот это одна из фундаментальных мыслей отца Александра Меня применительно к этой книге: что ответ Иову состоит в том, что открывается, помимо этой, знакомой нам земной материальной жизни, какая-то другая сфера жизни. Воттутя с отцом Александром, может быть, немножко бы поспорил, но не буду.

Теперь вот что говорит отец Александр о речи Бога: «Явившись Иову, Бог не снимает покрова с тайны. Он не даёт новой, лучшей теодицеи. Он разворачивает перед человеком картины мироздания, которые указывают на беспредельную мощь и мудрость Сущего. Все пути Творца направлены на конечное благо мира, сколь бы загадочными они ни казались людям. Все существа получают бытие от Бога. Не должно ли это привести к мысли о благости Промысла? Здесь предвосхищаются слова Христовы о малых птицах (малые птицы, и ни одна из них не забыта у Бога). По существу, к этому сводится весь монолог Бога».

Вот на этом отец Александр кончает свои размышления о речи Бога, которая, как-никак является центральным местом книги, и на мой взгляд, конечно, надо было бы сказать об этой речи больше и глубже, чем здесь сказал отец Александр. Почему этот такой глубокий и мудрый человек ограничился такими скупыми словами о речи Бога? Мне кажется, потому, что в речи Бога отверзается людям большая Вселенная, в которой, собственно, Бог и живёт: не в той маленькой, в которой живём мы, а в этой, великой. Но для отца Александра Меня, у которого были свои задачи в этой его земной жизни, не задачи богослова, не задачи понимания, а задачи пастыря, который должен вести за собой людей ко Христу, – для него, мне кажется, важнее была не сама речь Бога, не эта Вселенная, которую Бог открыл в этой речи, а человек Иов, реакция Иова на слова Бога. Так говорит и сам отец Александр: «Для понимания книги гораздо важнее реакция и ответ самого Иова на Богоявление. Иов склоняется перед Господом в смирении и благоговении. Почему? Боговдохновенным автором не предлагается очередная гипотеза о Боге. Новое знание о Промысле Божием родилось у Иова измистическойвстречи с Сущим. Эта встреча положила конец богооставленности. Иов обрёл вновь близость к Господу-Заступнику. Он спорил, роптал, но до последней минуты не покидала его надежда, что Бог явит ему Свой лик, и надежда его сбылась. В присутствии Бога все вопросы отпали сами собой. И выразить словами эту тайну не смог даже такой великий учитель веры, как автор книги Иова».

И наконец, о. Александр о роли книги Иова на пути человечества ко Христу. «Библия охватывает все аспекты бытия человека перед лицом Божиим, и было бы огромной потерей, если бы в хоре голосов Библии не звучал вопрошающий и страдальческий голос Иова. Прежде люди удовлетворялись надеждой на воздаяние в потомках. Иову этого недостаточно. Ему уже присуще личностное самосознание как противовес родовому. Но, поскольку не была открыта тайна посмертного воздаяния, Иов смотрит на судьбу человека как на самую печальную. Тайна посмертного воздаяния ещё не была открыта, но книга Иова готовила Церковь Ветхого Завета к восприятию этой тайны. Слово Божие подводит человека к необходимости иного воздаяния, иного спасения, нежели то, что ограничено земными пределами». Вот потому вся книга о. Александра, которая не только об Иове, а обо всей этой эпохе, называется «На пороге Нового Завета». Добавлю также от себя: для отца Александра главное в той великой Вселенной, которую показывает Бог человеку в Его речи в конце книги Иова – это не то, что находится на поверхности этой речи. Не то главное, как устроена земная жизнь в этой Вселенной (звёзды, моря, ветры, животные, и так далее), а главное – это что-то, что подразумевается и находится за земными пределами, и на что эти образы речи Бога только намекают. Я уже говорил, что в этой речи Бога всё, включая животных, имеет второй, символический, смысл.

И дальше отец Александр говорит о провидческих словах этой книги об Искупителе, в которых эта книга предвидит будущего Мессию – Христа:«Нет оснований считать, что здесь речь идёт о воскресении из мёртвых. Иов лишь высказывает веру, что Бог откроется Ему, пока он (Иов) ещё жив. Но, если не по букве, то по духу эти слова прообразуют чаяния грядущего искупления и Воскресения. Книга остаётся как бы недосказанной, окончательный ответ будет дан в откровении о победе над смертью, воскресении мёртвых и приходе в мир Искупителя – Иисуса Христа».