Сегодня у нас 15-я глава. Эта глава начинает, так сказать, второй круг разговора Иова с его друзьями. В первом кругу, начиная с четвёртой главы, в которой выступал Елифаз, и затем продолжая речами Вилдада и Софара в последующих главах, они высказались по первому разу, а сейчас начинается второй круг, в котором на каждое выступление друзей Иов опять отвечает своими словами. Для нас значение этих споров важно потому, что мы, часто того сами не замечая, попадаем в позицию друзей Иова. А эта позиция – не то, что позиция каких-то плохих людей, злых или безбожных, – нет, они очень даже богобоязненные люди, но только вот они всё время защищают свою, привычную им картину мира. А ситуация, в которую попал Иов, опровергает эту картину мира. Эта картина, может быть, и достаточна для друзей Иова, которые благополучны, а для Иова она недостаточна, она просто взорвана тем, что с ним произошло. Свойство защищать свою привычную картину мира – иногда, что называется, любой ценой – это вообще свойственно всем людям, и нам тоже. И мы часто, когда пытаемся что-то понять о Боге, когда Библию читаем, когда с другими людьми общаемся – мы очень часто закрываем себя сами от чего-то нового, непривычного, неприятного даже, во всяком случае, трудного для понимания, что нам подбрасывает (если можно так выразиться) другой человек, а то и Сам Бог. А Он обязательно подбрасывает, потому что Бог нов всегда, вечно, Он жив, Он парадоксален, и, конечно, ни в какую таблицу умножения, как бы мы этого ни хотели, не укладывается. Но и люди, с которыми мы в жизни общаемся, – так же, ведь человек не зря образ и подобие Божие, в нём очень много этой парадоксальности, непредсказуемости, удивительного. В Библии много встречается таких мест, где библейские авторы человеком восхищаются именно в силу его удивительности и неожиданности. Казалось бы, чем восхищаться в человеке: он полон грехов, как правильно в этой главе скажет Елифаз Феманитянин. А тем не менее, авторы Библии восхищаются, и, можно точнее сказать, удивляются человеку. А ведь Библия – Боговдохновенная книга, и надо сказать, что Сам Бог, в каком-то смысле, удивляется этому Своему творению. Как прямо сказано в первой главе Библии, чтобы у нас никаких сомнений не было, Он, глядя на всё Свое творение (на горы, воды, животных), говорит: «Хорошо», а глядя на человека, говорит: «Хорошо весьма». А дьявол Ему пытается доказать обратное: что все эти люди, на самом деле, от тараканов ничем особенно не отличаются, и совершенно неоправданно такое внимание, какое Бог им оказывает, такие большие надежды, которые Бог с ними связывает, и вера Бога в их будущее – в то, что люди многое могут, и конкретно, вот этот Иов многое может. Мнение дьявола очень простое: стоит коснуться его (Иова) каким-нибудь несчастьем – и всё, он превратится в такого таракана. Не думайте, что эта точка зрения дьявола – это чисто дьявольское измышление и клевета. Да, дьявол, конечно, клеветник (слово «дьявол» в переводе с греческого и есть «клеветник»). Но я всегда сравниваю то, что сказано в книге Иова, с опытом Освенцима – вообще, с опытом всей этой эпохи, всех этих ситуаций, когда люди попадали в невыносимые условия, под невыносимое давление всех этих «внешних структур». Мне это сейчас очень близко, потому что только неделю назад я был в Освенциме и доклад делал об Освенциме на конференции, с которой приехал. И в этом докладе, между прочим, как раз ссылался на книгу Иова, потому что, чтобы понять человека, который попадает под страшное давление обстоятельств, книга Иова очень полезна. Во-первых, она очень четко показывает роль дьявола в этом процессе, а у нас, как у людей верующих, наверное, не должно вызывать сомнений, что такие вещи, как Освенцим, как вся история фашизма – такое без вмешательства дьявола и состояться бы не могло, это всё его работа. А во-вторых, там, в Освенциме, не только все эти эсэсовцы, палачи подверглись распаду своей человеческой структуры, но и узники, люди, которые вчера, вероятно, вели праведный образ жизни – они, попав в барак на нары, стали бороться за выживание, потому что, действительно, там какой-нибудь кусок хлеба – это вопрос жизни и смерти, об этом много написано самими выжившими в Освенциме. Казалось бы, этот опыт как раз и подтвердил точку зрения дьявола из книги Иова – что человека легко превратить в ничто, в пыль (как товарищ Берия выражался – «в лагерную пыль»). С моей точки зрения, даже этот страшный опыт Освенцима не доказал правоты дьявола, не доказал, что человека можно превратить в таракана, пыль, во что угодно – потому что там были и другие опыты, совершенно обратные. Вам, наверное, знаком опыт матери Марии Скобцовой, которая сама пошла в газовую камеру, поменявшись номерами, куртками с какой-то молодой девушкой, которую она хотела таким образом спасти. Об этом у нас в стране почти все знают. Да и многое другое – всё-таки даже Освенцим не опроверг веру Бога в людей. И книга Иова о том же самом. Ситуация, в которую попал Иов, собственно, и есть ситуация Освенцима, только там не некая дьявольская социальная организационная структура под названием «Третий рейх», «концентрационный лагерь», а просто сам дьявол, лично, коснулся Иова своей убийственной рукой, превратил почти в ничто. И вот Книга Иова нас учит, что Иов выстоял. Но за счет чего он выстоял? За счёт того, что он не принял эту ситуацию как что-то, само собой разумеющееся, как этого хотели бы от него друзья, которым, наверное, в их благополучном положении, и естественно было так себя вести. Но Бог-то хочет от людей другого, потому что на кону стоит не просто благополучное существование – на кону стоит нечто вселенского масштаба: спор Бога с дьяволом о людях.

После такого введения давайте прочтём эту главу.

1И отвечал Елифаз Феманитянин и сказал:

2станет ли мудрый отвечать знанием пустым и наполнять чрево свое ветром палящим,

3оправдываться словами бесполезными и речью, не имеющею никакой силы?

4Да ты отложил и страх и за малость считаешь речь к Богу.

5Нечестие твое настроило так уста твои, и ты избрал язык лукавых.

6Тебя обвиняют уста твои, а не я, и твой язык говорит против тебя.

7Разве ты первым человеком родился и прежде холмов создан?

8Разве совет Божий ты слышал и привлек к себе премудрость?

9Что знаешь ты, чего бы не знали мы? что разумеешь ты, чего не было бы и у нас?

10И седовласый и старец есть между нами, днями превышающий отца твоего.

11Разве малость для тебя утешения Божии? И это неизвестно тебе?

12К чему порывает тебя сердце твое, и к чему так гордо смотришь?

13Что устремляешь против Бога дух твой и устами твоими произносишь такие речи?

14Что такое человек, чтоб быть ему чистым, и чтобы рожденному женщиною быть праведным?

15Вот, Он и святым Своим не доверяет, и небеса нечисты в очах Его:

16тем больше нечист и растлен человек, пьющий беззаконие, как воду.

17Я буду говорить тебе, слушай меня; я расскажу тебе, что видел,

18что слышали мудрые и не скрыли слышанного от отцов своих,

19которым одним отдана была земля, и среди которых чужой не ходил.

20Нечестивый мучит себя во все дни свои, и число лет закрыто от притеснителя;

21звук ужасов в ушах его; среди мира идет на него губитель.

22Он не надеется спастись от тьмы; видит пред собою меч.

23Он скитается за куском хлеба повсюду; знает, что уже готов, в руках у него день тьмы.

24Устрашает его нужда и теснота; одолевает его, как царь, приготовившийся к битве,

25за то, что он простирал против Бога руку свою и противился Вседержителю,

26устремлялся против Него с гордою выею, под толстыми щитами своими;

27потому что он покрыл лице свое жиром своим и обложил туком лядвеи свои.

28И он селится в городах разоренных, в домах, в которых не живут, которые обречены на развалины.

29Не пребудет он богатым, и не уцелеет имущество его, и не распрострется по земле приобретение его.

30Не уйдет от тьмы; отрасли его иссушит пламя и дуновением уст своих увлечет его.

31Пусть не доверяет суете заблудший, ибо суета будет и воздаянием ему.

32Не в свой день он скончается, и ветви его не будут зеленеть.

33Сбросит он, как виноградная лоза, недозрелую ягоду свою и, как маслина, стряхнет цвет свой.

34Так опустеет дом нечестивого, и огонь пожрет шатры мздоимства.

35Он зачал зло и родил ложь, и утроба его приготовляет обман.

В этой главе масса сложных словесных оборотов, которые можно и так прочесть, и этак прочесть. Её по отдельным стихам надо разбирать детально, и это в следующий раз. А сейчас я хотел бы поговорить об общем смысле этой главы, об основных её идеях.

Естественно, продолжается диалог Иова с друзьями. Елифаз уже однажды выступал в четвёртой и пятой главе, и в этой главе он в каких-то аспектах продолжает и развивает те свои аргументы и мысли, которые он уже высказывал в своём первом выступлении. Во-первых, это то, что дистанция между человеком и Богом огромна и непреодолима. Вот хотя бы слова восьмого стиха: «Разве совет Божий ты слышал и привлек к себе премудрость?». Совет Божий с ангелами – это где-то там, на небесах, а ты, Иов, здесь, на земле. Или четырнадцатый и пятнадцатый стихи: «Что такое человек, чтоб быть ему чистым… Вот, Он и святым Своим не доверяет, и небеса нечисты в очах Его» (это о Боге говорится). Но надо сказать, что эта мысль об огромной, непреодолимой дистанции между человеком и Богом в этой главе немножко по-другому повёрнута, чем в четвёртой и пятой главах. Там это был аргумент для того, чтобы Иов смиренно принимал все дела Божии. Поначалу так и сам Иов говорит во второй главе: ну, что– мы добро от Бога будем принимать, а зло не будем принимать? Это, между прочим, он неправильно говорит: Бог не этого от него хочет. Но развитие Иова начинается вот с этой точки, которая более или менее соответствует тому, что ему в четвёртой и пятой главе говорит Елифаз – что надо всё от Бога принимать, потому что Он от нас далеко, высоко, мы не можем понять Его дела, и так далее. Здесь, в этой главе, мысль об огромной дистанции между Богом и человеком повёрнута несколько другим боком – не к тому, чтобы принимать смиренно все дела Бога, а к тому, что из-за этой огромной дистанции порыв Иова к Богу и бессмыслен, и даже неблагочестив: не нужно человеку стремиться преодолеть эту дистанцию между собой и Богом – она непреодолима. С точки зрения христианства, это просто анти-христианство. Христианство на том и стоит, что эту дистанцию Сам Бог преодолел,такзахотел – послать к нам, в этот наш мир, Своего Сына, соединив людей с Собой в Сыне Своём Иисусе Христе. Так что позиция Елифаза, может быть, выглядит и разумной (ну да, конечно огромная дистанция между человеком и Богом), а смотрите, к каким неправильным выводам она ведёт! Вся Книга Иова нас учит тому, сколько подвохов в богословии, и как нам надо их избегать.

Это первый пункт того, как Елифаз развивает свои мысли. Второй пункт – это то, что Иов грешен тоже, потому что грешны все люди. Елифаз об этом говорил в деликатной форме в четвёртой и пятой главе: «Ну, Иов, все же люди грешны, и ты, наверно, не без греха». Там он говорил это деликатно, а тут он говорит, как гвоздь забивает. Причём он инкриминирует Иову в этой главе не то, что Иов что-то не так совершил (например, нарушил какую-то из Десяти Заповедей). Елифаз совсем не об этом ведёт речь, а о том, что главный грех Иова – то, что онтакговорит о Боге. Как он смееттакговорить! Так дерзко, так нагло – как будто он туда, к Богу в небеса, ногой дверь открывает – это ужасный грех! (Ну, конечно, легко быть благочестивым, когда ты не на мусорной куче сидишь). И в развитие того, что он теперь рассматривает Иова, как беззаконника, он рассказывает целую историю о нечестивом, начиная с 20-го стиха до самого конца главы. Это некая картина беззаконника, нечестивого, которая вроде бы абстрактно нарисована, как о «ком-то», а на самом деле в ней прямые намёки на Иова. Домаобречены на развалины («И он селится в городах разоренных, в домах, в которых не живут, которые обречены на развалины…. Так опустеет дом нечестивого») – а чей дом опустел? дом Иова – это один намёк. Другой намёк – 29-й стих: «Не пребудет он богатым, и не уцелеет имущество его» – а это тосамое, что с Иовом произошло. И дальше: «и не распрострется по земле приобретение его». «Приобретение» можно понимать, как «имущество», а можно как «потомство», и в 30-м стихе прямо говорится о потомстве: «отрасли его иссушит пламя», и в 32-м стихе: «и ветви его не будут зеленеть». Это как бы ветви генеалогического древа, то есть, потомки Иова. Елифаз вроде не говорит конкретно «ты, Иов», а на самом деле это, конечно, намёк на него, то есть, получается, что Иов и есть тот грешник, о котором здесь говорится. Отличие этого рассказа о беззаконниках от тех рассказов, которые были раньше, в частности, у Елифаза в 4-5-й главах – что главный грех Иова – то, что он с Богом ведёт себя так фамильярно. Раньше он под совершенно другим углом говорил: о беззаконныхдействиях, которые Бог наказывает.

И третий пункт, продолжающий линию первого выступления Елифаза. Как и все остальные друзья, он, в сущности, отказывается Иова понимать, потому что Иов рвётся за пределы привычного, спокойного, логичного богословия. Как многие современные богословы замыкаются в «богословии до Освенцима», так же и Елифаз себя нарочито замыкает, говоря языком этой книги, в «богословии до Иова», потому что так спокойнее, потому что, к сожалению, такова природа человека, привычные жизнь и картины мира человек всегда защищает.

Это о том, как Елифаз продолжает и развивает свои тезисы из первого выступления, которое было в 4-й и 5-й главах. Но, помимо этого, у Елифаза и его двух друзей, Вилдада и Софара, есть некая, если можно так выразиться, общая платформа, которая тоже проявляется в том, что говорит здесь Елифаз. Вот я об этой общей платформе хотел бы сказать. Первый пункт этой общей платформы – то, что они считают, что Иов претендует на какую-то особую мудрость, а никакой особой мудрости у него нет и не может быть. Она зато естьу них, потому что они опираются на традиционное, вековое, освящённое многими поколениями богословие Израиля. Хотя они вроде бы в этой книге поданы не как израильтяне, а как люди, которые примыкают к Израилю и этнически, и географически с юго-востока, но на самом деле, автор, естественно, израильтянин, и всё его богословие и богословие его героев – это еврейское богословие. Вот эти слова.

2станет ли мудрый отвечать знанием пустым и наполнять чрево свое ветром палящим,

3оправдываться словами бесполезными и речью, не имеющею никакой силы?

7Разве ты первым человеком родился и прежде холмов создан?

8Разве совет Божий ты слышал и привлек к себе премудрость?

9Что знаешь ты, чего бы не знали мы? что разумеешь ты, чего не было бы и у нас?

10И седовласый и старец есть между нами, днями превышающий отца твоего.

17Я буду говорить тебе, слушай меня; я расскажу тебе, что видел,

18что слышали мудрые и не скрыли слышанного от отцов своих.

Вот такая позиция. Иов над ними раньше смеялся, что «у вас одних мудрость». Но они и на самом деле так считают, причём не потому, что они сами такие умные, а потому, что они опираются на этот традиционный, общепринятый базис, и так далее – а ведь это и до сегодняшнего дня проходит через все религии. Не Елифаз в этой главе впервые выдвигает этот тезис, а он проходит сквозной линией через всю аргументацию всех друзей. Вот тот же Елифаз, например, в пятой главе, в 27-м стихе: «Вот, что мы дознали; так оно и есть: выслушай это и заметь для себя» – какая уверенность в себе! А вот Вилдад в восьмой главе с 8-го стиха: «спроси у прежних родов и вникни в наблюдения отцов их; а мы – вчерашние и ничего не знаем, потому что наши дни на земле тень. Вот, они научат тебя, скажут тебе и от сердца своего произнесут слова». Вилдад здесь не говорит «в нас мудрость», он говорит «в них мудрость, в наших отцах», но, на самом деле, это просто лёгкий флёр на их уверенности, что, поскольку они опираются на мудрость своих отцов, то они и есть носители этой мудрости, а Иов – это такой нахальный самозванец, который что-то такое новое пытается придумать. И Софар тоже так считает (11-я глава, с 5-го стиха): «если бы Бог возглаголал и отверз уста Свои к тебе и открыл тебе тайны премудрости, что тебе вдвое больше следовало бы понести! Можешь ли ты исследованием найти Бога? Можешь ли совершенно постигнуть Вседержителя?». Когда это читаешь, то невольно возникает вопрос: аты, Софар, можешь литысовершенно постигнуть Вседержителя? Что же ты от Его имени выступаешь?

Второй пункт общей платформы – что они все крики Иова, действительно дерзкие его слова к Богу, воспринимают не как крик отчаяния, не как крик человека, находящегося на краю, а как проявление гордыни. А гордыня – это же грех, мы в христианстве говорим, что этосамыйстрашный грех, потому что это базовый грех дьявола, с которого вся дьявольщина и началась. Вот Елифаз Иова обвиняет в гордыне:

4Да ты отложил и страх и за малость считаешь речь к Богу.

12К чему порывает тебя сердце твое, и к чему так гордо смотришь?

13 Что устремляешь против Бога дух твой и устами твоими произносишь такие речи?

26устремлялся против Него с гордою выею, под толстыми щитами своими;

27 потому что он покрыл лице свое жиром своим и обложил туком лядвеи свои.

Это намёк на Иова как некоего нечестивого. Для объективного читателя видно, как они несправедливы к Иову: какая тут гордыня? – человек сидит на мусорной куче. Какой там жир – это их можно обвинить в том, что у них сердце зажирело, а никак не его! Но главная ошибка в том, что они (а в этой главе конкретно Елифаз) обвиняют Иова в том, что он кричит против Бога – а он кричит непротивБога, акБогу, он Бога вызывает, призывает этим своим криком к большему сближению, к преодолению той самой дистанции. И точка зрения, что дерзкие слова Иова – это проявление гордыни – это не один Елифаз, это их общая платформа. Вот, например, как говорит Вилдад в восьмой главе: «долго ли ты будешь говорить так? слова уст твоих бурный ветер!». А вот как говорит Софар в одиннадцатой главе: «разве на множество слов нельзя дать ответа, и разве человек многоречивый прав? Пустословие твое заставит ли молчать мужей, чтобы ты глумился, и некому было постыдить тебя?». «Глумился» – даже странно читать, как друзья, которые должны бы хорошо знать Иова, могут так ошибаться, и так полностью неправильно интерпретировать психологию того, почему он так говорит. А ошибаются они потому, что они (увы!) заботятся не столько об Иове, сколько о самих себе, о самоутешении, не об утешении Иова, не о том, чтобы помочь Иову вот это чудовищное, что с ним произошло, уложить в какую-то осмысленную картину, а о сохранениисвоейкартины мира. Иов жесмыслахочет. То, что он страдает, – это факт, но он хочет, чтобы это страдание хотя бы было не бессмысленным.

И третий пункт их общей платформы, который ярко проявляется в 15-й главе: Бог воздаёт беззаконным по их грехам, по их делам – наказывает их. Вторая половина 15-й главы – это картина такого наказываемого беззаконного. Насколько верна такая картина? Допустим даже, что она верна. И – что? Иову какое в этом утешение? Зачем они это Иову говорят? Вот и получается, что эта важная часть их платформы – это вообще не об Иове забота, а о том, чтобы утешить самих себя, сохранить свою картину мира.

Я говорил до сих пор о том, что Елифаз говорил в пятнадцатой главе, продолжая то, о чём говорилось раньше. Но в этой главе есть и новое. Первое –то, как изменилась интонация Елифаза. В первом круге их диалога Елифаз – самый мягкий. Он, видимо, самый старший из них, поэтому он и начинает диалог первым: в понятиях того времени не может младший говорить первым, первым обязан говорить старший. И он начинает так мягко. А здесь он всю свою мягкость отбросил и подхватывает довольно агрессивную риторику Вилдада и Софара, которая и дальше будет продолжаться – они все соединятся в такой хор, который в Иова выпускает стрелы словесных уколов.

Второй пункт. У Елифаза в первом его выступлении (как и у двух других друзей) была мысль о том, что Иову надо потерпеть, потому что, хотя жизнь богата всякими поворотами (бывает, что какое-то несчастье и праведника постигает), нов итогевсегда беззаконный будет наказан, а праведнику будет воздано благое по его праведности. И Иова они призывали к этому: потерпи, Иов, ты же праведен (ты сам говоришь, что праведен, и мы тоже не отказываем тебе в праведности) – тебе Бог, в итоге, когда-то и воздаст. А пока – ты посиди на мусорной куче. А здесь, в этой главе, тезис о том, что Иов праведен, уже забыт. Иов уже рассматривается просто как грешник, который противится Богу, причём, противится Богу – словом (как сказано в 13-м стихе: «Что устремляешь против Бога дух твой и устами твоими произносишь такие речи?»), а это ещё хуже, чем обычные грешники, которые нарушают заповеди какими-то поступками, то есть,деломпротивятся Богу. Об этих грешниках говорится в 25-м стихе, что онитожепротивятся («простирал против Бога руку свою и противился Вседержителю»), но это как бы обычные, бытовые грешники – это ещё ладно, а вот Иов, который грешит словом, – это совсем плохо и неприемлемо, и он самый страшный грешник. И потом, раньше они его считали праведником, который в итоге получит от Бога утешение – а здесь чтоони говорят про утешение? «Разве малость для тебя утешения Божии?» Какие это, интересно, «утешения Божии»? А это, на самом деле, не Божии утешения, а те слова, которые они сами же ему и говорят, других утешений у него пока не было – только их слова. А про их слова Иов скажет в следующей главе: «жалкие утешители все вы». Вот это второе – перемена позиции в отношении к Иову: уже не как к праведнику, а как к грешнику.

Третье – впервые в этой главе появляется то, что можно назватьрефлексией, оборачиванием всех этих богословских концепций на самих себя. Какие-то из слов друзей Иова, которые задуманы как укол Иову, могут быть обёрнуты с гораздо большим основанием на них самих. Вот это то, что называется «рефлексия» – такой стандартный психологический термин: когда мы думаем «а что я сам думаю о себе? А правильно ли я думаю о себе? А что этот человек думает обо мне? А правильно ли он думает обо мне? А я что думаю об этом человеке и правильно ли я думаю об этом человеке?» – вот весь этот набор – это рефлексия. Она здесь впервые появляется как некая мысль о том, что друзьям Иова неплохо бы задать себе вопрос: «Мы Иова обвиняем, а мы-то сами?». Причём, этот вопрос в этой главе у Елифаза не возникает. Елифазу и в голову не приходит: «А я имею право всё это говорить? Я правильно всё это говорю? Какие у меня основания всё это говорить?». Такого вопроса у него нет. Но это же художественное произведение, и автор книги так строит текст, что нам, читателям, намёком подсказывает: «А вы вот подумайте, он сам-то имеет право так говорить? Эти все его упрёки Иову не с большим ли правом могут быть к нему самому отнесены?». То есть, это, говоря церковной терминологией, вопрос покаяния: человеку, прежде чем кого-то другого в чём-то обвинять, неплохо бы на самого себя посмотреть, и он найдёт основание, чтобы каяться. Это то, что говорит Иисус Христос в знаменитой притче о сучке: что ты видишь сучок в глазу брата твоего, а в своём глазу бревна не видишь.

Можно спросить – а у Иова есть эта рефлексия? Иов кается? Он сам на себя оборачивается? У меня такое ощущение, что да, он ведь много раз говорит, что, наверно, я, Господи, тоже в чём-то виноват, в чём-то нечист, только я не знаю – в чём. Ты мне покажи это – в чём же я провинился перед Тобой? И потом, покаяние бывает разными способами. Бывает покаяние словами, которые человек говорит либо сам себе, либо другому человеку, или на исповеди, допустим, в церкви. А Иов кается с самого начала этой книги не словами, аделом, потому что Иов – это не просто Иов, это как бы Адам, представитель всего рода человеческого. И вот он сидит на мусорной куче (а в его лице сидит на мусорной куче весь род человеческий) и кается за свои грехи. Это такая форма покаяния делом –страдание. Значит, получается, что Иов, в сущности, страдает за всех людей, а не просто за самого себя, потому что речь ведь не о нём, не том, грешен он или не грешен, а речь о споре дьявола с Богом! И поэтому Иов, страдая за всех людей, вызывает у нас, христиан, естественную ассоциацию со Христом на кресте, Который тоже не за Свои какие-то грехи страдал, которых, как вы понимаете, не было, а именно за грехи всех людей. Так что, применительно к Иову, можно сказать, что его позиция всегда включает в себя «а мы-то?», только в данном случае «мы» – это скорее не сам Иов, а все люди, всё человечество.

А друзья? Многое из того, что говорят друзья, пытаясь уколоть Иова (Елифаз, в данном случае), с не меньшим правом, а то и с большим правом применимо и к ним самим. Вот они ему говорят (это 7-8-й стихи): «Разве ты первым человеком родился и прежде холмов создан? Разве совет Божий ты слышал и привлек к себе премудрость?». То есть, они его упрекают, что он говорит, как глупый человек, в отличие от них самих, которые мудрые. Ну так разве это всё в ещё большей степени не применимо к ним самим? А они-то сами – первым человеком родились, были на совете у Бога, когда создавался мир? Нет, конечно! А выступают они с такой уверенностью, как будто они, что называется, действительно Богу свечку держали. То есть, сам характер этого текста – замечательного, гениально написанного – нам подсказывает обратить слова друзей на них самих. Они сами этого не делают, не могут, у них нет этого опыта рефлексии, покаяния, но читатели это должны сделать за них и отразить, как в зеркале, на них самих: «а ты посмотри на себя, чтоты говоришь!». Вот это один пункт.

Второй пункт. Елифаз говорит:

14Что такое человек, чтоб быть ему чистым, и чтобы рожденному женщиною быть праведным?

15Вот, Он и святым Своим не доверяет, и небеса нечисты в очах Его:

16тем больше нечист и растлен человек, пьющий беззаконие, как воду.

Эта позиция подозрительно близка к позиции дьявола: дьявол же именно то и хочет сказать, что человек нечист, растлен, что он от Бога готов отказаться при первом же испытании, и нечего поэтому Богу этим человеком заниматься. Дьявол мог бы повторить и слова Елифаза «Господи, Ты и святым Своим не доверяешь» – а что же Ты этим людям доверяешь и возлагаешь на них такие надежды? Так что уже в этом слова Елифаза подозрительны. Но дело в том, что неплохо бы эти слова обратить на него самого, как в зеркале, произвести рефлексию. Пусть мы примем, Елифаз, что человек нечист и растлен, пьёт беззаконие как воду. А ты? Ты – не человек? Получается – и ты нечист и растлен, пьёшь беззаконие как воду. Елифаз, может быть, сказал бы: «Да, я тоже, конечно». Ну, а тогда что ж ты, Елифаз, ты выступаешь в заступничество за Бога перед Иовом, когда ты вот такой нечистый и растленный, по какому праву? Разве уместно такому человеку за Бога заступаться, как это делаешь ты? Вот и получается: либо отказаться от заступничества за Бога, либо признать, что, всё-таки, не настолько человек нечист и растлен, чтобы не иметь права вот так, напрямую, с Богом разговаривать, как разговаривает Иов. И вот это второе означает отказаться от позиции дьявола. То есть, если поставить зеркало перед этими словами Елифаза, он окажется в положении, когда волей-неволей от этой, близкой к дьявольской, позиции придётся отказаться.

И ещё один момент, когда то, что они говорят, больше применимо к ним самим, а не к Иову. Вот эти слова о нечестивом в 26-м стихе: «устремлялся против Него с гордою выею, под толстыми щитами своими; потому что он покрыл лице свое жиром своим и обложил туком лядвеи свои». Это картина человека, который каким-то щитом защищается (жир тоже воспринимается как некая защита тела). Это что– применимо к Иову? Он на всех картинах изображён худющим, кожа да кости – как узники Освенцима (и в этом тоже между ними есть сходство). На самом деле, это к ним можно применить слова о жирных, только жиром они покрыли не лицо своё, а сердце своё. И щит этот – это как раз тот самый щит, которым они защищают свою картину мира, уже не заботясь об Иове, а только о самих себе. Поэтому это третий пункт, в котором слова Елифаза – упрёки Иову – как бумеранг, возвращаются к нему самому и к его друзьям. Вот такая рефлексия. И это на самом деле урок для всех людей, на все времена, и для нас. Когда человек из каких-то богословских соображений (как в данном случае его друзья) указывает на недостатки, промахи, грехи кого-то, то обязательным элементом этого должна быть рефлексия, то есть вопрос самому себе: «А я? Я не грешу ли этим самым?». А за этим следует следующий вопрос: «А если я грешу этим самым, или чем-то похожим, то чего стоит моя точка зрения, что этот человек в том или ином ошибается, грешит, спотыкается? Прав ли я в этом? Могу ли я, имея бревно в своём глазу, правильно судить об ошибках и грехах другого человека?». И мы при этом приходим ровно к тому, чему Иисус Христос хочет нас научить Своей притчей о бревне в своём глазу и о сучке в глазу брата своего. Вот какой урок, ещё не выраженный чёткими словами, но уже в подтексте, содержит книга Иова. Это уже совершенно христианский урок.

Теперь я хотел бы в заключение задать вопрос, который, наверно, у всех читателей книги Иова, да и у меня самого, естественно возникает, когда мы переходим к этому второму кругу диалога Иова с его друзьями (а будет ещё и третий круг). Вопрос состоит в том, зачем нужны второй и третий круг этого диалога. Что, после первого круга диалога, который закончился четырнадцатой главой, что-то ещё не ясно? Разве они (друзья, да и сам Иов) недостаточно чётко обозначили свои позиции? Дело в том, что эти два круга не повторяют первый круг диалога. Когда я говорю «круг», то круг-то, на самом деле, в данном случае – это проекция восходящей спирали на плоскость. И в этих диалогах друзья-то действительно вертятся примерно в одном и том же кругу своих привычных понятий, они по спирали не восходят никуда. И именно из-за этого они совершенно не видят того, как развивается, углубляется богословие Иова. Для богословия Иова в их кругу понятий просто нет места, они его поэтому как будто не слышат. Смысл слов Иова – тонкие, глубокие вопросы, которые он поднимает (пусть в дерзкой форме, как вопросы Богу, даже как некие претензии к Богу) они не воспринимают. Они воспринимают не содержание, а только форму – что вот Иов говорит с Богом слишком нахально, слишком дерзко, так, как будто бы он Богу сват или брат. Какие сложные вопросы поднимает Иов – вот то, что он говорит: «я хочу судиться с Богом!», причём, хочу судиться с Богом у Самого же Бога как у Судьи! Эта парадоксальная мысль, конечно, совершенно не вмещается в богословие друзей Иова. Или вот эта мысль Иова, чтобы увидеть которую, вообще-то, достаточно открыть глаза на окружающий мир: что очень часто «злые благоденствуют, а праведники страдают», и пример этому – вот сам Иов и есть. В их богословие это тоже не вмещается. Такой Бог, Которого они сами себе нарисовали, не может, в принципе, создать такой мир, в котором могут благоденствовать злые, а страдать праведники. Причём, эти друзья – это же люди пожившие, они много чего видели в своей жизни, всё видели своими глазами, и вроде должны понимать, а вот эта концепция, которая у них сидит в голове, какая-то предвзятая концепция, как будто делает их слепыми к реалиям окружающего мира. В частности, в данном случае Елифаз говорит, что беззаконные наказываются, а что беззаконные часто благоденствуют, и вообще «на коне» – это он как бы не видел. Как же «не видел» – видел прекрасно, или, может быть, правильнее сказать «смотрел, но не видел». Это то самое, о чём говорил Иисус Христос: вы слепые, вы сами ослепили глаза свои и заткнули уши свои (и это даже не Христос первый сказал, Исайя этими словами говорит о своих современниках-израильтянах, но это характерно для всех людей во все времена). Это проявление того же самого, яркий пример чего являют его друзья, – защита своей привычной, предвзятой концепции мира, даже если для этого надо закрыть глаза на реальность – не впускать в себя то, что твои глаза видели, а уши слышали (как бы в одно ухо влетело, в другое вылетело, в один глаз вошло, из другого глаза вышло). Это касается всех людей во все времена, и нас с вами, мы, на самом деле, часто в жизни именно так себя ведём.

Но я хочу сказать несколько слов в поддержку, что ли, этих его друзей. Если бы они были такие никчёмные, что всё время крутятся в одном и том же кругу, то зачем тогда вообще автор посвятил большую часть своей книги диалогу с друзьями? Если нечего сказать, то зачем этот диалог? И он ещё три раза повторяется! А дело всё в том, что они-то всё время вертятся в одном и том же кругу, но Иов не вертится в кругу – Иов восходит по спирали. И та сила, которая толкает его вверх к этому восхождению по спирали, это как раз его споры с друзьями. Он каждый раз на эти, в общем-то банальные (пусть каждый раз по-разному сформулированные) претензии и уколы друзей отвечает, делая какое-то духовное, умственное усилие, восходя ещё на одну ступеньку выше – куда? к Богу, ближе к Богу Живому. Вот ради этого гениальный автор книги затеял эти длинные диалоги с друзьями, потому что они своей энергией, энергией своих «уколов» (может быть, даже агрессивной энергией, с которой они атакуют Иова) его подталкивают вверх. И в этом смысле тем, что Иов в итоге приходит в конце этой книги к такому оптимистическому финалу, когда Бог говорит: «Иов обо Мне правильно говорил», он в какой-то степени обязан друзьям – тому, что они с ним вот так остро спорили. И ведь Иов с ними расплачивается в конце. Там Бог ему говорит: «ты, Иов, соверши за них жертвоприношение, и тем самым оправдай их – за то, что они о Боге не так правильно говорили, а всё время вертелись в этом своём круге». Жертвоприношение для друзей, которое совершает Иов там, в конце, – ведь это отражение той жертвы, которую совершает Иов вообще во всей этой книге ради всего человечества. Он попал в эту свою ситуацию, в это страдание, в эту постоянную борьбу (не только с друзьями, а с самим собой, потому что он тоже, как все люди, тяготеет к какому-то привычному богословию, привычным формам), и эта его борьба – это его жертва, в сущности, ради всего человечества, потому что он оказался на острие спора Бога с дьяволом обо всём человечестве. И если говорить об его друзьях, эта жертва, продолжающаяся на протяжении всей книги, состоит в том, что Иов, который находится на острие, в фокусе великого Замысла Божьего, великого спора Бога с дьяволом – он вовлекает в этот Замысел своих друзей. Да, пусть они с ним спорят, пусть они противники его, но в Замысле Божьем и эти противники имеют свою роль. Например, в «Гамлете» у Гамлета своя роль, у Клавдия своя роль, у них у всех свои роли, даже тогда, когда они в этом замысле автора друг с другом борются, друг другу сопротивляются. Иов, в своём роде, расплачивается, рассчитывается с друзьями за то, что они его всё время подталкивают такими «уколами», именно тем, что они оказываются участниками Великого Замысла Божьего, который ведёт ко Христу. И они – участники этой линии, которая ведёт ко Христу, пусть и в такой своеобразной роли. И поэтому, когда мы так критически об этих друзьях отзываемся, надо помнить, что это не злодеи, а пусть и отрицательные персонажи, но отрицательные персонажи, играющие свою роль в Великой пьесе, которая без этих отрицательных персонажей не состоялась бы.