Мы продолжаем заключительный обзор книги Иова. Это уже четвёртая часть нашего обзора, и в ней мы продолжаем то, что начали в прошлый раз, – рассказ о диалоге Иова и его друзей, который занимает большую часть этой книги, тридцать с лишним глав. Когда мы читаем этот диалог, он может нам при первом чтении просто наскучить, потому что при поверхностном первом чтении такое ощущение, что всё повторяется круг за кругом: три круга в этом диалоге, три раза выступает каждый из друзей, им отвечает Иов, и как бы после первых нескольких выступлений уже ничего нового не говорится. Но это впечатление просто не может быть верным, потому что автор этой книги не только Богом вдохновенный, но и настолько мастерский художник слова, что он не мог этот длинный диалог вставить просто так, в этом наверняка есть какой-то глубокий смысл, и мы в прошлый раз начали говорить о том, ради чего этот диалог вставлен. Длина этого диалога связана именно с тем, что этот спор, противостояние между Иовом и его друзьями касается очень тонких вещей, в которые надо всмотреться, в которых надо разобраться, потому что друзья и Иов во многом говорят вещи похожие – похоже, да не одно и то же. Похожи бывают и дьявольские дела на дела Божии: дьявол это обезьяна Бога, и его дела мимикрируют под Божественные дела. И слова тоже мимикрируют: слова, которые на самом деле происходят от дьявола, могут звучать, как замечательные, глубокие, божественные слова. Поэтому так трудно делать то, о чём говорил апостол Иоанн в своём Первом соборном Послании – различать духов. Собственно, смысл этого длинного диалога именно в том, чтобы научить нас различать духов.

Соответственно задаче этого диалога, мы должны рассмотреть, в чём друзья правы, а в чём неправы. Главное различие между тем, что говорят они, и тем, что говорит Иов, состоит в том, что они удовлетворяются половиной правды, той, которая удобна, которая не требует напряжения, каких-то героических поступков, и так далее. А Иов в той ситуации, в которую он попал, поставлен в такое положение, когда его уже половина правды никак удовлетворить не может. Ему уже нужна вся правда, ему уже нужен не, так сказать, абстрактный образ Бога, а ему нужен Бог живой. В прошлый раз мы говорили о том, в чём правда (пусть пол-правды) того, что говорили друзья о Боге, о людях, об отношениях Бога с людьми, а сейчас поговорим о том, где граница этой их правды – граница, за которой начинается неизведанное пространство, куда Господь, можно сказать, загоняет Иова страшным испытанием. А за границей ограниченной полу-правды друзей и находится тот Бог живой, к Которому Иов стремится приблизиться. ЯE:\ясебе зрительно представляю эти границы объёмно, как некий многогранник. Друзья крутятся внутри него и не могут выйти за его пределы: толкнёшься в одну сторону – упираешься в одну грань, толкнёшься в другую сторону – упираешься в другую грань, и выйти не можешь. Ну, да они не очень и хотят выйти: они стукнулись лбом о стенку одной грани, другой грани, и уже всё – научились никуда не лезть и не выходить «за». Грани эти разные, но они все образуют, если можно так выразиться,границы познания Бога. И эти границы, за которые друзья не могут выйти, это не только границы конкретно для них. Конечно, они люди, так сказать, не героического склада характера, спокойные, благополучные, и они от того шока, который представляет зрелище их друга, сидящего на мусорной куче, хотят поскорее избавиться, а не рваться за какие-то границы. Но дело не только в этом: эта граница, на самом деле, граница не только их, это граница всего Ветхого Завета и гениальность этой книги в том, что она, принадлежа Ветхому Завету, тем не менее, эту границу видит. А для того, чтобы выйти ближе к Богу живому (чего и хочет Иов), надо выйти из Ветхого Завета в Новый Завет – естественно, через Христа, с помощью Христа, потому что нет другого пути, как тот, которым Он нас, как Пастырь овец, выводит этой дверью к Богу живому. Нет другого пути за эти границы познания Бога.

Когда я говорю слово «познание», я имею в виду еврейское слово «даат», которое означает больше, чем в русском языке слово «познание». Для нас «познание» – это то, чему нас учат в школе – познание географии, познание истории, что-то интеллектуальное. Еврейское слово «даат» означает не только и не столько интеллектуальное познание, а познание как совокупление с познаваемым. Поэтому, когда говорится «Адам познал свою жену Еву», именно этим словом «даат» это и обозначается, то есть, познание Бога – этосоединение с Богом. Мы понимаем, конечно, что просто так с Ним не соединишься: дистанция между нами и Богом очень велика, и эту проблему верно отражает богословие друзей.Для того, чтобы соединиться с Богом, чтобы эту дистанцию преодолеть, нужен тот, кто в книге Иова называется «Посредником». Христианские богословы с самого начала говорили, что в этом Посреднике книги Иова предугадан будущий Иисус Христос, как Тот, в Ком просто физически (если можно так выразиться) происходит совокупление Божественной природы и человеческой природы. Это то самое познание как совокупление, «даат», к которому мы призываемся. Это, может быть, даже звучит как-то нахально: как это мы призываемся к тому же совокуплению с Богом, какое во Христе! Но в истории христианства много таких мыслей, есть даже очень в своё время известная, популярная, в том числе, у нас в России книга «О подражании Христу». Как можно подражать Христу – это звучит даже как-то неблагочестиво? Но мы к этому призываемся. И автор книги Иова, который находится в рамках Ветхого Завета, предчувствует что-то такое новозаветное, предчувствует Христа в этом образе Посредника, да и во многих других местах. Но у автора книги сознание всё-таки ветхозаветное, а не новозаветное, и поэтому он нам очерчивает эти границы, и тем самым как бы намекает нам: вот граница, но её надо перейти, эту границу познания Бога, границу, за которой путь к Богу. Как её перейти? Автор, в общем-то, не знает, как её перейти. Поэтому вся книга – это вопрос, ответ на который даёт Христос, и поэтому ещё раз повторяю эту замечательную формулировку: «Христос – ответ Иову».

Я хотел бы перейти к рассмотрению того, в чём конкретно состоят эти грани, которые отделяют друзей от Бога (а друзья представляют собой всё ветхозаветное человечество), и за которые (если можно так сказать) выброшен Иов. Пожалуй, самая главная грань, граница между миром, в котором живут друзья, и истинным Божьим миром, в который выброшен Иов, это граница между логичным и парадоксальным образом Бога. Друзья говорят всё очень правильно и логично. Я вам говорил, что в истории человечества много людей, которые говорили совершенно дьявольские вещи очень логично и убедительно – вот товарищ Сталин, например. Мы его, конечно, уже не читаем, но иногда где-то встречаются какие-то цитаты из него, и видно, что он просто как гвозди вбивает – ничего даже не скажешь против, настолько всё логично. Вот так и друзья: они говорят логично, а парадоксов они боятся, они убегают от парадоксов внутрь этого многогранника – привычного, уютного и удобного ветхозаветного богословия. А мы помним, что Христос весь парадоксален, это особенно проявляется в Его притчах. Вообще, Бог парадоксален, и эта черта, как всё Божественное, выявляется во Христе (говорится в Евангелии от Иоанна: «Единородный Сын, сущий в недре Отчем, Онявил») – явил Бога в Себе людям. И парадоксальность Бога Христос явил людям, хотя, конечно, мудрецы Ветхого Завета уже знали об этой парадоксальности Бога, и. в частности, мы это встречаем в книге Иова. Иов выйдет из логической, удобной области, в которой пребывают его друзья, в область парадоксальную. Как он оттуда выйдет?

Всё начинается с парадокса в 1-й и 2-й главах, где возникает вопрос: «Ну как же так? Бог же хочет бороться с дьяволом с помощью Иова, так что же Он даёт тогда согласие на то, чтобы дьявол такую власть получил над Иовом?». Парадокс! В этой экстремальной ситуации друзья призывают его держаться за прежний, привычный и ему, и друзьям образ Бога – и Иову тоже привычный, пока у него всё было хорошо. Вот говорит Елифаз Феманитянин:

7Вспомни же, погибал ли кто невинный, и где праведные бывали искореняемы?

8Как я видал, то оравшие нечестие и сеявшие зло пожинают его.

То есть, вспомни не свой опыт жизни: Елифаз, на самом деле, адресуется не к реальному жизненному опыту, а к теории – таково то богословие, которое мы все с тобой, Иов, разделяем, и спорить с этим как-то даже неприлично, как Елифаз, говорит в пятой главе:

27Вот, что мы дознали; так оно и есть: выслушай это и заметь для себя.

Истина в конечной инстанции, вопросы неуместны, это же мудрость отцов – как с этим спорить? Есть уже готовый ответ. Но опыт жизни может быть совсем другой, и Иов об этом говорит: какое там! конечно, погибал и невинный! Сам Иов на грани жизни и смерти! «Как я видал, то оравшие нечестие и сеявшие зло пожинают его» – обратное тоже видали, и сколько угодно!

Друзья призывают его держаться этих готовых ответов. Иов этого уже просто не может! Он не может, в том состоянии, в котором он находится, удовлетвориться этим уютным привычным богословием. Это хорошо для тех, кому уютно, а Иову не уютно. Да и потом, Бог Сам от него хочет обратного – чтобы он вышел за эти пределы, из этого многогранника, в который его призывают вернуться друзья. Один из парадоксов, который видит Иов и не видят друзья, – это то, как в Боге сочетаются Божественная справедливость, Божественное суровое воздаяние, которое Он воздаёт за грехи, и Божья жалость к людям, и Божья милость к людям. А Елифаз в четвёртой главе говорит:

17 человек праведнее ли Бога? и муж чище ли Творца своего?

18Вот, Он и слугам Своим не доверяет и в Ангелах Своих усматривает недостатки:

19тем более -- в обитающих в храминах из брения, которых основание прах, которые истребляются скорее моли.

20 Между утром и вечером они распадаются; не увидишь, как они вовсе исчезнут.

21Не погибают ли с ними и достоинства их? Они умирают, не достигнув мудрости.

Это ему такое, видите ли, видение явилось! Оцените, какой безжалостный взгляд на людей, который для Бога совершенно не характерен! Да, у Бога есть, действительно, и суровость в обращении с людьми, и справедливость, но не такая, как здесь сказано, не такая безжалостная. У Бога всегда (пусть парадоксальным образом) справедливость сочетается с жалостью и милостью.

Вторая грань – это восприятие друзьями, да и всем Ветхим Заветом дистанции между людьми и Богом. В осознании этой дистанции совершенно правильное отличие ветхозаветного иудаизма от всяческих языческих религий. Для языческих религий (например, греческой, римской) боги – это те же люди, только побольше и посильнее, но с теми же человеческими недостатками. Их можно, так сказать, по плечу похлопать, с ними можно вступать в половые отношения, и так далее. В иудаизме, конечно, всё не так: дистанция между людьми и Богом подчёркивается, это один из важных стержней иудаизма. Но только у друзей, да и вообще в ветхозаветном взгляде на мир эта дистанция как бы преувеличивается, становится непреодолимой. Ну, а раз она непреодолима, то в таком мире Христос и невозможен, и не нужен. Друзья говорят, что, поскольку эта дистанция такова, то к Богу взывать, как взывает к Нему Иов, бессмысленно и просто нечестиво. Они говорят Иову: дистанция – это хорошо, а ты к Нему взываешь,как будто Он твой сосед по дому! Кроме того, как считают друзья, раз Бог такой великий, такой далёкий от людей, с ним, по большому-то счёту,и говорить не о чем. Бог живёт в Своём мире, а мы, люди, в своём. Пусть наш мир хуже, чем мир Божий, ноон наш. А Божий мир как-то сам по себе, это, говоря в христианских терминах, Царство Небесное, оно нам всё равно недоступно, и нам до него, по существу, большого дела нет. И поскольку это так, то задавать вопросы, как их задаёт Иов, да ещё в таком, как кажется друзьям, дерзком тоне, не просто неприлично с точки зрения такого богословия – это бессмысленно. Иов говорит: «Ну как же, вот я задаю вопрос, а ответа нет», а друзья говорят: «Правильно, ответа и не должно быть, Бог – Он великий и далеко, с чего Он будет отвечать на твои вопросы!». А Он в итоге Иову отвечает, и оказывается, что прав всё-таки Иов, а не друзья.19.00.

Вот в тридцать четвёртой главе уже слова Елиуя – четвёртого, неизвестно откуда взявшегося собеседника:

31К Богу должно говорить: я потерпел, больше не буду грешить.

32А чего я не знаю, Ты научи меня; и если я сделал беззаконие, больше не буду.

То есть, никаких вопросов, только смиренное преклонение головы перед Богом. Это не то чтобы совсем неправильно. Да, надо перед Богом склонять голову. Мы же говорим, что мы поклоняемся Богу. Но это не значит, что Богу не надо задавать вопросы, а для друзей одно следует из другого. Иов, в сущности, не спорит с ними о дистанции между Богом и людьми. Он тоже знает, что эта дистанция огромна. Да и вообще, говоря уже современным языком, Бог иноприроден человеку, Он как бы в другом измерении находится. Всё так! Но Иов всё равно, через эту невозможность, хочет установить контакт с Богом и с Богом разговаривать, пусть даже как юродивый. Даже если он сам, может быть, считает, что ничего хорошего от этого разговора с Богом ему, Иову, не светит. Но он настолько хочет вступить в это соединение, совокупление с Богом, в это познание Бога –«даат» – что даже согласен: пусть даже Бог ещё его осудит, но лишь бы Бога как-то узнать, ощутить, быть с Ним вместе. Вот несколько цитат из девятой главы, из слов Иова:

19Если действовать силою, то Он могуществен; если судом, кто сведет меня с Ним?

20 Если я буду оправдываться, то мои же уста обвинят меня; если я невинен, то Он признает меня виновным.

32Ибо Он не человек, как я, чтоб я мог отвечать Ему и идти вместе с Ним на суд!

33Нет между нами посредника, который положил бы руку свою на обоих нас.

34Да отстранит Он от меня жезл Свой, и страх Его да не ужасает меня, --

35и тогда я буду говорить и не убоюсь Его, ибо я не таков сам в себе.

Это «через не могу»: невозможно с Богом вступить в контакт, а всё равно онхочетс Богом вступить в контакт – тоже своего рода парадокс!

Есть дистанция, которую так хорошо воспринимают друзья, и с которой согласен Иов. Только они её воспринимают по-разному: для друзей эта дистанция между Богом и людьми, как бы материальная – это как бы физическое расстояние до Бога, измеряемое в километрах, или это как бы разница между «размером» людей и Бога: люди маленькие, а Бог вон какой Бог по размеру, особенно сегодня, когда мы мыслим миллионами световых лет, галактиками! Таков взгляд друзей на величие Бога. Вот одиннадцатая глава, говорит Софар:

8 Он превыше небес, -- что можешь сделать? глубже преисподней, -- что можешь узнать?

9 Длиннее земли мера Его и шире моря.

Звучит довольно благочестиво, но это же совершенная примитивизация того, в чём, собственно, заключается величие Бога. Или в двадцать второй главе (это уже Елифаз говорит):

12Не превыше ли небес Бог? посмотри вверх на звезды, как они высоко!

А сегодня эти слова можно еще продолжить: вот галактики за миллиарды световых лет от нас, и там тоже Бог, и как тогда нам Его достичь? Вот этот пространственный, материальный взгляд на Бога приводит к ощущению непреодолимости дистанции. И эта непреодолимость друзей устраивает. Они не хотят эту дистанцию преодолевать, особенно той ценой, которой Бог заставляет преодолевать эту дистанцию Иова. А Иов хочет, даже такой ценой, эту дистанцию преодолевать. Он хочет Бога видеть конкретно, как он сам говорит в 23-ей главе:

8 …иду вперед -- и нет Его, назад -- и не нахожу Его;

9делает ли Он что на левой стороне, я не вижу; скрывается ли на правой, не усматриваю.

Он вроде бы то же самое говорит о далекости и непознаваемости Бога, но из самой интонации этих слов видно: он хочет эту дистанцию преодолеть, так сказать, аннулировать – и правильно хочет, потому что дистанция на самом деле не материальная, дистанция между Богом и людьми –духовная, и именно в силу этого возможно такое соединение в преодолении этой дистанции, как произошло во Христе.

Третья грань многогранника, ограничивающего ветхозаветное богословие друзей, – это вера друзей в то, что мир устроен, по большому счёту, хорошо (как говорил Кандид у Вольтера, а за ним Гегель – «Всё к лучшему в этом лучшем из миров»), поэтому человеку невозможно и даже не нужно вмешиваться в это Божественное устройство мира. Должен сказать, что это, возможно, самозащита от подсознательного ощущения того, что потом Бог Иову показывает в виде левиафана (вот левиафан, клади на него руку и помни о борьбе). Но это страшно, что там говорить, левиафан же – это образ дьявола, и вот друзья, может быть, подсознательно защищаются от такого требовательного и, можно сказать, героического взгляда на мир, который явлен Иову, и на который Иов соглашается просто потому, что его Бог поставил в такое положение, когда Иову надо либо умереть, либо согласиться на то героическое поведение, которого от него требует Бог. И, как следствие взгляда друзей на этот мир, как на хороший, по большому счёту, такой, в котором, по большому счёту, всё так (ведь Бог же его устроил, как же иначе!) – как Иову спастись из его беды? Ответ: ничего делать не надо. Надо просто ждать «happy end’а», потому что невинность Иова (в которую друзья поначалу верят) гарантирует спасение. Оно само по себе произойдёт. Но по книге-то ничего Иову не гарантировано, он находится на острие спора между Богом и дьяволом, и кроме героического поведения с его стороны, ничто Иова спасти не может. Это одно, а второе – что друзья его призывают ждать, чтокогда-нибудьБог придёт ему на помощь и спасёт его, но нет же сил ждать в том состоянии, в каком находится Иов!

То, что с Иовом произошла беда, для друзей непринципиально. Ну, вот так устроен мир! Да, бывает, происходят беды и с невинными тоже. Но мало ли что бывает – землетрясения, извержения вулканов, люди погибают – ну что тут делать? Мир так устроен, и мы его принимаем таким, как он устроен. Более того, в одном месте друзья говорят, что то, чтобы выполнялись законы этого нашего мира (пусть даже они временами бывают жестокими и несправедливыми), – это важнее страданий отдельной личности, такой, как Иов.Им законы мира дороже отдельного человека. Как Вилдад говорит Иову в восемнадцатой главе:

4О ты, раздирающий душу твою в гневе твоем! Неужели для тебя опустеть земле, и скале сдвинуться с места своего?

Но Христос что говорит Своим ученикам?Будетедвигать скалы с места своего Моей силой и Моим Духом – естественно, имея в виду не физические скалы. Но тут и Вилдад имеет в виду не только физические скалы, он имеет в виду вообще все законы устройства этого нашего мира. Что же нам уголовный кодекс поменять ради одного невинно осуждённого? Вот такая логика товарища Сталина (лучше осудить девять невинных, чем оправдать одного виновного).Такаялогика стоит за любовью к законам этого мира, можно сказать, за любовью к уголовному кодексу этого мира. Поэтомусотрудничество с Богом, призывом к которому кончается книга в словах Самого Бога, в ветхозаветном богословии, как его понимают друзья, и невозможно, и не нужно. Конец и резюме всего этого разговора друзей – в словах Вилдада (глава 25):

2 держава и страх у Него; Он творит мир на высотах Своих!

3Есть ли счет воинствам Его? и над кем не восходит свет Его?

4И как человеку быть правым пред Богом, и как быть чистым рожденному женщиною?

5 Вот даже луна, и та несветла, и звезды нечисты пред очами Его.

6 Тем менее человек, который есть червь, и сын человеческий, который есть моль.

Вот чем друзья кончают: всё принять, как оно есть: и то, что праведными мы быть не можем, и то, что человек есть моль, – ну так чем это отличается от позиции дьявола? Никакие усилия праведности не дадут, а праведность для ветхозаветных людей (и это правильная мысль) – это «ходить в Боге», «быть близким с Богом». Ну, так тут получается, что быть близким с Богом невозможно, дистанцию сократить невозможно. Дальше в той же своей речи Елиуй говорит в тридцать четвёртой главе:

23Потому Он (бог)уже не требует от человека, чтобы шел на суд с Богом.

Это камень в огород Иова: Иов же требует от Бога, чтобы Бог с ним судился, а, по Елиую, Бог вообще ничего не требует от человека. Если он червь и моль, то что он него, человека, вообще можно требовать? Тем более идти на суд. Человек, по Елиую, ничего не может сделать такого важного для Бога, что оправдывало бы сотрудничество Бога с людьми. Вот тридцать пятая глава (это опять Елиуй говорит):

5 взгляни на небо и смотри; воззри на облака, они выше тебя.

6Если ты грешишь, что делаешь ты Ему? и если преступления твои умножаются, что причиняешь ты Ему?

7Если ты праведен, что даешь Ему? или что получает Он от руки твоей?

8Нечестие твое относится к человеку, как ты, и праведность твоя к сыну человеческому.

Поскольку человеческие возможности ограничены этим нашим человеческим миром, то, во-первых, человек ничего в Божественном великом мире сделать не может, а во-вторых (обратный вывод), дела людей для Бога – мелочи. Но в таком мире, где дела людей для Бога – мелочи, Христос и невозможен, и даже не нужен. Вот граница Ветхого Завета, чтобы переступить которую, нужно новозаветное озарение, которое в этой книге существует. Это скептический взгляд на человека есть и в речи Елиуя, даже в ее сильной стороне, где он говорит о буре, о грозе. Он тоже как-то поворачивает этот образ грозы таким образом, что гроза, буря, всё это, созданное Богом, – это великое, и что с этим можно сделать? Мир человеческий, созданный Богом, неизменен, как мир грозы, бурей, вулканов, землетрясений, и поэтому что ещё такой человек, как Иов, с этим великим миром может и должен сделать?

А Бог в Своей речи в 40-й – 41-й главе не просто судит Иова (как это мнится друзьям) – Он, конечно Иова судит тоже, как и людей вообще, но Он Иова подталкивает, как и всё человечество, к тому, чтобылюди делалиэти великие дела Божьи. И Иов, в отличие от друзей, воспринимает это «подталкивание». С точки зрения друзей, в этом мире ничего сделать нельзя, и даже не нужно, потому что в этом мире, в принципе, всётак, всё, по большому счёту, по Божьему великому счёту, хорошо. Ну, бывает, кого-то убьют, там Освенцим какой-то, вавилонское пленение, но это, с точки зрения Бога, мелочи. Вот такая точка зрения друзей. А Иов держится точки зрения, которую замечательно в своей песне выразил Высоцкий: «Нет, ребята, всё не так. Всё не так, ребята!». Такова вся речь Иова в двадцать четвёртой главе, которая начинается со слов: «Почему не сокрыты от Вседержителя времена» и кончается словами: «Кто обличит меня во лжи и в ничто обратит речь мою?». Вся двадцать четвёртая глава – это как бы демонстрация фактами, чтовсё не так в этом мире. Нам тоже, как и друзьям, эту мысль не так легко принять. Нам тоже было бы уютнее считать для себя, что, всё-таки, по большому счёту, всё – так: ну, бывает, кого-то убивают, кто-то раком заболевает, с кем-то что-то ещё происходит, но это, всё-таки, отдельные детали, которые не портят целого.

Следующая грань ветхозаветного богословия друзей – что воздаяние от Бога людям как в милостивом смысле (воздаяние праведникам), так и в суровом смысле (воздаяние грешникам), происходит как-то автоматически, без личной линии связи между Богом и людьми, которым Бог вот таким образом воздаёт. Примерно так же, как если палец сунуть в розетку и тебя ударит током, так и Бог действует: не суй палец в розетку – тебя током и не ударит. Или как закон тяготения: идёшь по горной местности – смотри, куда ступаешь. Оступишься, упадёшь в пропасть, голову себе разобьёшь – сам виноват, это сработал закон тяготения, а не специально лично против тебя (как говорится, «ничего личного – чистый бизнес»). Вот так у друзей: ничего личного, чистый, пусть не бизнес, но автомат под названием «Вселенная, устроенная Богом». Елиуй, правда, в своей речи вносит некий личностный, неавтоматический момент в свою картину мира, хотя он, в целом, остаётся всё-таки на позиции остальных друзей, в том числе, в том отношении, что он не хочет видеть, что «всё не так, ребята» в этом мире. Он видит ситуацию Иова, как не противоречащую идее справедливого наказания от Бога, видит ее парадоксальность, но все же упрощенно: воздаяние от Бога – наказание или милосердие? И то, и другое: Бог Иова и наказывает, и спасает одновременно. Это не исключает праведности Иова, но так парадоксально устроено это воздаяние от Бога, что в нём есть и наказание, и спасение, и благословение. Елиуй говорит в тридцать третьей главе о том, что Бог то спасает, то наказывает:

29Вот, все это делает Бог два-три раза с человеком,

30чтобы отвести душу его от могилы и просветить его светом живых.

То есть, то, что произошло с Иовом, в глазах Елиуя – не что-то чрезвычайное, из ряда вон выходящее, а это нормальный способ обращения Бога с людьми в этом мире. Тот же Елиуй говорит в тридцать четвёртой главе слова, которые, в принципе, звучат очень правильно – что Бог

11 … по делам человека поступает с ним и по путям мужа воздает ему.

Это правда? Наполовину – да, правда: поступает с человеком по путям его, и даже с целыми народами (об этом пишут все пророки). Но это полу-правда. А вторая половина правды – это Иов, с которым Бог поступил не по путям его, а совсем даже наоборот. А ведь книга-тооб этом– о тех ситуациях и людях, которые находятся вотв этомположении, которым Бог воздаёт не по путям их. А почему не по путям? Да потому что у Бога о них – больший Замысел, более великий Замысел, чем просто автоматическая справедливость (человек совершил хорошее – воздаю ему хорошее, плохое – отвечаю ему плохим). Этот «автоматизм воздаяния» – основа так называемого «евангелия успеха», которое, может быть, с Ветхим Заветом в какой-то мере и совместимо, но только не с христианством. Христианство и «евангелие успеха» – это просто противоположности. А Иов видит воздаяние, какое приходит от Бога, не как формальную справедливость по уголовному кодексу, не как автоматическое правосудие, а какличный диалог, даже если этот диалог трудный, даже если в этом диалоге воздаяние от Бога будет наказанием от Бога. И всё равно, он хочет вот этого личностного диалога с Богом, а не некоего великого вселенского автомата, который (пусть даже по справедливости) раздаёт всем сестрам по серьгам. Вот как он говорит в девятой главе:

14 …могу ли я отвечать Ему и приискивать себе слова пред Ним?

15Хотя бы я и прав был, но не буду отвечать, а буду умолять Судию моего,

34Да отстранит Он от меня жезл Свой, и страх Его да не ужасает меня,

35и тогда я буду говорить и не убоюсь Его, ибо я не таков сам в себе.

Он хочет личностного диалога с Богом – назовём его «диалогом», назовём его «судом с Богом» – и только по его результатам он хочет получить воздаяние. Причём, он даже не уверен, что это будет воздаяние во благо, это может быть и наказание, но всё равно – пусть это будет наказание, но пусть это будет диалог с Богом живым.

Ещё одна грань этого многогранника ветхозаветного богословия, в котором заключены как в какой-то ограде, друзья, – это вопрос об образе Бога. Для друзей «образ Бога» – это некая абстракция. Это теория, которая, на самом деле, преобладает над той живой реальностью, которую они видят. Но при таком подходе ты никогда до Бога живого вообще не доберёшься. Вот, например, Софар в двадцатой главе. Вся двадцатая глава посвящена очень пышному рассказу, пышной картине того, как Бог даёт возмездие беззаконным людям:

12Если сладко во рту его зло, и он таит его под языком своим,

13бережет и не бросает его, а держит его в устах своих,

14то эта пища его в утробе его превратится в желчь аспидов внутри его.

15Имение, которое он глотал, изблюет: Бог исторгнет его из чрева его.

Очень пафосно, очень художественно, но к действительности имеет очень мало отношения, это то, что по-английски называется wishful thinking, то есть, когда люди принимают желаемое за действительное. Весь рассказ друзей о справедливости Бога, как они её понимают, это такое желаемое, принимаемое за действительное. Причём, тут же перед ними сидит Иов! Они, хотя, пытаются, временами, кинуть камень в огород Иова (наверно, и ты беззаконник, раз такое с тобой произошло), но всё-таки, они где-то в глубине души понимают, что нет, какой он беззаконник! И поэтому разговора о второй стороне медали – не о том, как Бог наказывает беззаконных, а о том, как Бог воздаёт праведникам, – они всемерно избегают, этого почти нет в их речах. О беззаконных – пожалуйста, сколько угодно, а о праведниках – очень мало. Понятно, почему: вот перед ними сидит живой пример, который опровергает всю их теорию, так что у них возникает вот такая асимметричная, односторонняя картина отношения Бога к миру. И в этой же двадцатой главе, в речи о беззаконниках Софар говорит такие слова:

8Как сон, улетит, и не найдут его; и, как ночное видение.

То есть, бывает, конечно, что беззаконным людям в этой жизни перепадают какие-то блага, какое-то благоденствие, но это всё толькокажется, это такая иллюзия, это как сон: пройдёт и улетит, всё равно этот беззаконник всё потеряет, или умрёт, или ещё что-нибудь такое произойдёт. На самом же деле сон – это то, что снится ему самому, Софару Наамитянину, что жизнь так устроена. На самом деле (как ему Иов совершенно оправданно и замечает) реальная жизнь устроена совсем по-другому, так что то, что он называет «сном», благоденствие беззаконника, – это не сон, а реальность. Софар не то чтобы совершенно слеп к окружающей его реальности, но, всё-таки, важнее всего теория, закон: «всем сестрам по серьгам», беззаконнику – зло, праведнику – добро.Это – закон, и, как говорится, пусть мир погибнет, но совершится закон! А если вот такой Иов сидит напротив, или ещё куча примеров вокруг, когда «всё не так, ребята!», то это такое исключение, которое подтверждает правило. Мы же понимаем, что уголовный кодекс, всякие законы – даже когда они кем-то нарушаются, они остаются законами. Вот таков взгляд друзей на мир: воздаяние каждому по его делам – это такой закон мира, а всякие реальные события, которые вызывают в человеке острую реакцию возмущения и обиды (как с Иовом, например), это исключения, которые не аннулируют самого закона. Вот, Освенцим – как с ним быть? А это исключение, которое не аннулирует закона о том, что «всё к лучшему в этом лучшем из миров». На самом деле, во времена Вольтера и развивающего ту же мысль Гегеля, пусть не Освенцим, но каких-то предвкушений Освенцима было тоже достаточно, и раньше тоже: Тридцатилетняя война в Европе, потом Семилетняя война. Что творилось во время этой Тридцатилетней войны – это отдельный разговор, она по своим жестокостям не очень уступала Второй мировой войне, хотя война произошла за триста лет до того – и Гегель всё это знал, и, если бы он увидел Освенцим, он, мне кажется, сказал бы: всё равно, всё к лучшему в этом лучшем из миров. Таков закон развития, а Освенцим – это нарушение закона.

А для Иова речь вообще не о законе. Для Иова то, что Бог воздаёт праведным и беззаконным, – этонадежда. Надежда на то, что где-то, когда-то Бог, действительно, сделает так, как мы все, люди, ждём, и так, как Сам Бог бы хотел. Ну, мы, уже в наше новозаветное время понимаем, что речь идёт о какой-то апокалиптической перспективе – о новом небе, новой земле, новом Иерусалиме.

И, наконец, последняя грань этого ветхозаветного многогранника, важная грань – это то, почему она – граница, которая, как стеной, отделяет людей от того Бога живого, Который явлен в Иисусе Христе. В том, как эта граница устроена, почему за неё нельзя выйти ветхозаветному человеку, в механизме этой границы большую роль играет психологический личностный механизм людей. Эта граница создаётся, в том числе, механизмами самозащиты людей от того великого, но страшного мира, который лежит за ее пределами, а ведь Бог – живой, и мир Бога живого – это мир живой, но страшный, как сказано: «страшно впасть в руки Бога живого». Вот от этого друзья и защищаются, они защищают свою уютную, благополучную картину мира от той великой Вселенной, которую Господь потом Иову в конце книги покажет. Этот механизм самозащиты личности работает в нас во всех. Так устроена психологическая природа человека. Наше представление о мире становится потихонечку неотъемлемой частью нашего «я», и мы очень обижаемся, когда кто-то посягает на наше представление о мире. Даже когда он посягает на него, чтобы донести до нас какую-то большую правду. Именно поэтому друзья отвергают слова Иова, которые выводят их на пределы этого ветхозаветного многогранника, как некое посягательство на что-то очень личное и важное для них, и воспринимают его слова, как глумление. Вот как в 11-й главе говорит Софар:

3Пустословие твое заставит ли молчать мужей, чтобы ты глумился, и некому было постыдить тебя?

«Глумился», то есть, насмехался, издевался – это абсолютно неоправданное обвинение по адресу Иова. Человек потерял имущество, детей, здоровье, сидит на мусорной куче, на грани смерти, и он, значит, глумится, насмехается и издевается над своими благополучными друзьями! Это как? Такую бредовую картину можно объяснить только механизмом самозащиты. В жизни такое бывает: чего только люди не скажут, как они только не исказят любую ситуацию в поисках защиты этого своего драгоценного «я».

Друзья ищут спокойствия, это такая их черта, которая заложена в их образы автором. Елиуй, четвёртый, может быть, ради того и введён, что, хотя, по большому счёту, находится на позиции друзей, но ищет не спокойствия. Он того же бурного темперамента, как Иов, и даже, я бы сказал, более чем Иов, потому что Иоввытолкнутв эту бурную ситуацию, а Елиуй такойпо природе– он напоминает мятежного подростка. «А он, мятежный, ищет бури, как будто в бурях есть покой» – примерно таков образ Елиуя. В этом смысле он от друзей отличается, но, когда мы читаем его речи, мы видим, что все они тоже центрированы вокруг его драгоценного «я» – действительно, как у подростка. Елиую Иов безразличен. Ему, как и друзьям, важно защитить свою картину мира, которая является частью его «я». Это другая картина мира, не такая, как у друзей, не такая спокойная, не такая благополучная, в этой картине мира находит своё место буря, и из этой бури потом является Бог, то есть, это ценный элемент такой картины мира. Тем не менее, механизм самозащиты фундаментально проявляется и в этой картине мира, и он всегда в себя включает проекцию человеческого «я» на Бога. Как бы зеркала стоят на гранях ветхозаветного многогранника, и не пускают людей за них, не пускают в область более близкого познания живого Бога, эти грани – это, на самом деле, зеркала. Это стены из зеркал, они отражают человеку его самого. Он смотрит туда, за пределы, в этот Божий мир, великий мир, а на самом деле видит эту грань, и зеркало на ней, и видит самого себя, а не реального Бога. Например, такая деталь: двадцать вторая глава (говорит Елифаз Феманитянин):

2разве может человек доставлять пользу Богу? Разумный доставляет пользу себе самому.

3Что за удовольствие Вседержителю, что ты праведен? И будет ли Ему выгода от того, что ты содержишь пути твои в непорочности?

Вот какие термины использует Елифаз, чтобы говорить о Боге: польза, удовольствие, выгода. С новозаветной точки зрения, зная о Боге то, что нам открыл Иисус Христос, мы что, можем себе представить, что к Богу применимо понятие пользы? Что у Бога может быть такое полезное и не полезное? Что, Бог получает удовольствие (как мы, когда съедим что-нибудь вкусное)? И, наконец выгода! Ну как это вообразить, что понятие «выгоды» применимо к Богу? Чисто человеческие понятия проецируются здесь на Бога. Так же, как, между прочим, на Бога проецируются понятие гнева, понятие наказания – все это человеческие понятия. И, более того, даже слово «любовь», такое важное для нас, может быть самое важное слово о Боге и об отношении Бога с людьми – это слово взято из нашего человеческого обихода. Надо себе отдать отчёт в том, что любовь Бога к нам, людям, – это не то, что любовь человека к человеку. Даже любовь самого влюблённого по уши в девушку юноши или любовь родителей, любящих до безумия своих детей, – это, всё равно, любовь человеческая. А любовь Божья – это то, о чём сказал Христос Своим ученикам напоследок, дал нам это как одну-единственную заповедь. Он больше ни одни из Своих слов не назвал «заповедью», только это: «Да любите друг друга как Я возлюбил вас!». Не как сказано в Ветхом Завете: «Возлюби ближнего, как самого себя». Это человеческая любовь, замечательная, нужная, но человеческая. А тут другая, Божественная любовь: «как Я возлюбил вас». То есть, с одной стороны, у нас нет другого языка, чтобы говорить о Боге, кроме нашего человеческого языка, и в том числе, это слово «любовь» взято из нашей человеческой жизни. А с другой стороны, мы всегда должны помнить об ограниченности этого языка, в отличие от друзей, которые особенно не рефлектируют, перед ними даже не встаёт никогда вопрос: «а не можем ли мы ошибаться во всём, что мы говорим Иову?». Они так себе даже вопрос не ставят. А вот Иов понимает неадекватность Богу того, что он говорит Богу, это дерзкие слова, это вообще за гранью, это юродство – он понимает это, но всё равно это делает, потому что его к этому подталкивает вся ситуация. А друзья даже не рефлектируют над тем прав он или не прав: что об этом думать, когда есть мудрость отцов, это истина в конечной инстанции. А эта «истина в конечной инстанции» – это, на самом деле, проекция на Бога человеческих свойств. В значительной мере именно из-за этой проекции возникают зеркала, которые нам отражают нас самих, вместо того, чтобы нас пропускать к Богу. Этими зеркалами и ограничивается мир этих друзей, ветхозаветный мир. А в новозаветном мире эти зеркала не скажу, что исчезают совсем, потому что, всё-таки, человеческая психология никуда не девалась, она остаётся той же, какой была, но эти зеркала становятся полупрозрачными, и, хотя мы в них по-прежнему видим себя, своё отражение, но всё-таки, хоть немножко, Бога, просвечивающего через них, мы видим тоже. Конечно, тут возникает другая опасность: эти наши собственные отражения и реальный живой Бог накладываются друг на друга, и можно спутать, и принять своё за Божье, а Божье – за своё, но, всё-таки, это лучше, чем такие совершенно непроницаемые зеркала, между которыми находятся друзья Иова.

Если говорить о человеческих попытках спроецировать себя на Бога, то, конечно, наиболее яркий пример этого – в словах Елиуя в тридцать третьей:

5Если можешь, отвечай мне и стань передо мною.

6Вот я, по желанию твоему, вместо Бога. Я образован также из брения;

7поэтому страх передо мною не может смутить тебя, и рука моя не будет тяжела для тебя.

Это уже предел проекции человеческого на Божье, когда человек выступает перед другим человеком, как бы пытаясь собою заместить Бога (ну, автор, конечно, пишет это иронически). К сожалению, в нашей жизни довольно часто встречаются ситуации, которые как бы подталкивают людей к тому, чтобы человек выступал от имени Бога. Я уж не говорю о том, что в истории нашей страны часто цари воспринимались, как такие заместители Бога: «что говорит царь, то говорит Бог», хотя есть и противоположная пословица: «глас народа – глас Божий». Но глас народа – это тот же глас человеческий, а совсем не глас Божий. А вот представьте себе ситуацию священника в церкви, к которому мы приходим за советом, на исповедь, и так далее, и священник как бы выступает перед нами как такой полномочный представитель Бога. Как трудно при этом не стать священнику, он же, всё-таки, человек этим самым зеркалом, которое отгородит пришедшего к нему человека от Бога, а не соединит его с Богом. То есть, эта проблематика границ, которая в книге Иова отражена, конечно, совершенно реальна. В книге Стругацких «Трудно быть богом» главный герой Румата Эсторский в диалоге с неким жителем другой планеты феодальной эпохи пытается себя, так сказать, представить в виде Бога. В этом диалоге много угаданных, богословски точных вещей, хотя сама возможность «сыграть роль Бога» для собеседника имеет совершенно человеческое основание, она базируется на том, что этот Румата –представитель коммунистической Земли будущего, которая ушла далеко вперёд по сравнению с феодальным миром другой планеты. Я очень люблю этот отрывок, и талант Стругацких как писателей проявляется в том, как аккуратно говорит Румата, без всякой доли самодовольства, самопревозношения, которое в словах Елиуя на каждом шагу. У Руматы ничего этого нет, он говорит очень скромно. Центральные слова в этом диалоге он произносит, когда его собеседник, феодальный мудрец говорит: «Ну, раз ты ничего с нами сделать не можешь, изменить нас не можешь, оставь нас в покое, дай нам идти своим, пусть кровавым и жестоким, путём». И ему на это Румата отвечает: «Сердце моё полно жалости, я не могу этого сделать». Он в этой совершенно не религиозной книге говорит, действительно, слова Божьи. Эти замечательные слова переносятся в ситуацию книги Иова: «Сердце моё полно жалости, и поэтому я не могу оставить всё в этом мире, как есть, и тебя, Иов, оставить сидящим на мусорной куче я не могу». Но никто из собеседников Иова этого ему не говорит. И поэтому претендовать на то, что они (как здесь Елиуй) говорят Иову от имени Бога, говорят какие-то божественные слова – нет, это неправда. Они ему говорят человеческое, слишком человеческое.