Я писала эту книгу, желая нарисовать особый мир — мир бессилия как мир отсутствия власти, агрессии и войны, мир жалости, любви, эмпатии и свободы от всякого насилия. Не знаю, удалось ли мне это. Я привыкла быть специалистом по философским вопросам, поэтому, возможно, была слишком абстрактна.

Мне было важно распространить идею бессилия не только на отношения людей. Здесь все в первом приближении понятно. Отсутствие власти, отказ от управления, полное принятие Другого как он есть, ограничение претензий на его понимание — Другой как бесконечное пространство, как беспредельное небо, в которое можно смотреть вечно. И не только Другой. Здесь речь и об отношении к миру. Мир тоже беспределен, его можно созерцать, не трогая руками и тем более не хватая. Созерцательность — это особое отношение, как выразил это Хайдеггер, — «высвобождающее допущение бытия сущего». Человек при желании вполне может сдержать импульс распространения своей субъектности на мир. Он может открыться миру и постараться наполниться им. Это слабо совместимо с установкой нововременного субъекта на овладение миром, однако и критика такой установки давно прозвучала, так что никакой принципиальной новизны я тут не открываю.

Несколько новее идеи бессилия в гносеологии и эпистемологии. Здесь я следую за постфеноменологами Э. Левинасом и Ж.-Л. Марионом, с их идеями отказа от интенциональности, от интерпретации Другого, да и мира. Мы, конечно, всегда интерпретируем, без этого нет понимания, а без понимания невозможно жить и действовать. Однако возможно сдержать эти импульсы. Бессилие как сознательная установка требует фундаментальной сдержанности. Сдержанность — тема моей главы 11 — это то, чего сильно не хватает нашей культуре. И очень необходима сдержанность в гносеологической области, без разгула интерпретации. Допустить бытие сущего — это значит, в том числе, его не интерпретировать. Это ставит преграды действию, и правильно делает. Гелен не зря говорил, что там, где действие останавливается, только и рождается душа.

Здесь на место знания с его неотъемлемой интерпретацией приходит мудрость. И очень часто мудрость в области знания состоит во фразе: «Не знаю», а в области действия: — «Оставить все как есть». Слишком много действий уже произведено, слишком много интерпретаций выдвинуто. На мой взгляд, на их место пора прийти экзистенциальной усталости. Может быть, это только мое чувство. Но я думаю, что очень полезно повернуться лицом к себе и постараться сделать что-то полезное с собой, а не с миром.

Это мой личный декаданс? Возможно. Я представила свои соображения, любой может их принять или отвергнуть.

Мне очень близка идея о том, что есть два типа бытия. Юнг относил их к двум половинам жизни, и с этим я тоже согласна. Бытие первой половины — экстравертированное. Это овладение миром, экспансия себя вовне.

Воля к власти появляется тут сама собой. Нельзя запретить ребенку ломать игрушки и бить других детей. Запрещать-то можно, нельзя запретить. Это способ развития ребенка. Он обязательно должен научиться бить, крушить, ломать, вредить, наносить ущерб, упиваться своей властью, пусть только в песочнице. Ему надо быть уверенным в себе, а это достигается через ущерб бытию. Такова грустная истина формирования субъектности. В подростковом возрасте субъект должен доказывать свою правоту и автономию. Молодой человек должен уже несколько меньше бить и ломать, но ощущение своей силы ему по-прежнему полезно. Он должен научиться достигать своих целей, разрабатывать проекты, воплощать и по ходу дела корректировать их, испытывать удовлетворение от достижений. Все это у нас в культуре общее место, все понимают это и этого хотят. Когда молодой человек, как у Ролло Мэя, приходит к психологу с неврозом, тот ищет у него моменты бессилия и лечит связанные с ними травмы.

Я сейчас не углубляюсь в психиатрию, я пишу о приблизительно нормотипичных людях. Неврозов у всех полно, но не до глубокой инвалидности.

Так вот, люди не очень понимают, что то, что хорошо подходит для молодости, становится неадекватно для экзистенциальных задач второй половины жизни. И тут мы приходим ко второму типу бытия.

Постоянные достижения должны со временем, попросту говоря, надоесть. От них рано или поздно следует откровенно устать. Будет разумно в районе 40 лет начать чувствовать и подозревать, что настоящего достижения на пути воли к власти достичь вообще нельзя. Настоящее достижение заключается в чем-то другом. Овладение миром может быть безгранично, но каждый новый шаг на этом пути все более пуст и бессмыслен. Как грубовато говорят, всех денег не заработаешь, всех женщин не получишь, мужчин тем более. Что толку иметь еще и еще? Эту бессмысленность неплохо пережить. Она — один из важных экзистенциалов жизни.

Я пишу о кризисе среднего возраста, хотя не думала об этом, пока не дошла до этой бессмысленности, которая родилась из критики экспансии.

В теоретико-познавательном смысле мир начинает интересовать сам по себе, каким он был бы «без меня». Понятно, что нельзя вообразить собственное отсутствие. Но своё влияние ограничить можно. Что было бы, если бы я ничего не думала? Что было бы, если бы я была в другом месте? И не мешаю ли я вообще этому миру?

Эти вопросы хорошо задавать, когда есть изначальное удовлетворение бытием. Нельзя приступать к добровольной установке бессилия из состояния комплекса неполноценности. Но с этим комплексом работать легче, чем кажется. На пути, который я назвала эскапизмом (наука, религия, искусство, философия), есть столько интересного, что обращением к нему всякие комплексы лечатся.

Мир без меня — это некая истина, к которой можно приближаться, конечно, без надежды ее достичь. Квантовая механика очень хорошо знает это. Нельзя элиминировать наблюдателя, в его присутствии становится определенным то, что было вероятностным до его появления. Нельзя увидеть глазами вероятность, видим мы только определенность. Но можно написать уравнение с вероятностью (уравнение Шредингера). Что не видно глазами, поддается умозрению. И все это делается из стремления элиминировать из мира свою субъектность. Это естественное желание для определенного склада ума. Где-то меня нет или я есть только как созерцающий взгляд. Это сродни религиозному чувству и полностью противоречит деятельностному подходу. Не все сводится к деятельности. (Если, конечно, не давать непомерно широкое определение деятельности, так что созерцание в нее тоже попадет. Слишком широкие определения не имеют смысла.)

И на этом пути надо ещё и затормозить проектирующее мышление, отбросить гипотезы и предсказания. Они, конечно, всегда рождаются, но опять же, речь о добровольной установке. Можно от них постараться отмахнуться. Возникнет абсурд, и очень хорошо. Зато так мы впустим в себя новизну. Так мы будем максимально свободны в своем познании. И действие тоже будет на уровне минимально необходимого.

Пустота, абсурд, свобода и бессилие — вещи одного порядка.

На этом я заканчиваю подводить итоги. Тема бессилия, как я уже писала во Введении, родилась у меня из слушания всего-то одной песни. Но в ней кристаллизовались мои давние мысли о вреде власти, о пустоте, абсурде и свободе. Сейчас, кажется, этот кристалл полностью сформировался.