Посмотрим теперь на такого автора, как Р. Бернет. Он проводит неожиданную параллель между Левинасом и Лаканом. Левинасовская встреча с Другим для Бернета аналогична психоаналитическому учению о ранней травме. Встреча с травмой точно так же как бы взламывает защиты субъекта и переводит его в полностью пассивное состояние.

У Лакана есть важнейшая теория о трёх регистрах психики: реальное, воображаемое и символическое. Они переплетаются, но никогда не совпадают. Воображаемое просто: именно его мы наглядно понимаем, но не выражаем (смысл без слов). Символическое состоит из означающих, не всегда имеющих означаемые (слова без смысла). Символическое, или языковое, может быть и бессознательно, и сознательно. Важнее всего реальное. Это содержание предметов и действий мира, травма находится в этом регистре. Реальное не совпадает с воображаемым и символическим, поэтому мы не можем его осмыслить. Оно недоступно мышлению ни в словах, ни без слов. И вообще все реальное изначально никак не осмысляется, хотя специальными усилиями реальное можно перевести в другие регистры. Но это особые приемы зрелой психики. Лакан больше внимания уделяет разрыву между реальным и остальным, фактически постулируя, что по-настоящему есть нечто одно, а для нас есть нечто совсем другое. Постмодерн потом взял у него идею отрыва означающих от означаемых, автономности дискурса (хотя здесь важен был ещё Леви-Стросс). Но это отрыв воображаемого от символического, а нас сейчас интересует отрыв от них реального. Фактически это недалеко от идеи Гуссерля о том, что реальность недостижима, что у нас в уме строятся совсем другие, личные миры.

Однако, согласно Лакану, реальное — это не только недостижимый мир вещей в себе. Это и регистр психики. В конце концов, мы едим, пьем, ходим — это действия в реальности. И в этом регистре с нами случаются травмы.

Встреча с Другим — это одна из таких травм. Она вскрывает оболочку воображаемого и символического и происходит в реальном. Это реальное одновременно недостижимо и при этом самое близкое нам, находится в самом нашем существе. Мы ничего не можем с этим сделать. Что-то делать мы можем в воображаемом и символическом. А реальное нам неподвластно. Поэтому мы в нем абсолютно пассивны.

Здесь психоанализ удивительным образом встречается с Левинасом. И это происходит именно в сфере пассивности. Встреча с Другим — это встреча с реальностью, с травмой, встреча, которая определяет нашу судьбу. Конечно, сам Левинас вряд ли согласился бы с такой интерпретацией. Но Бернет в ней уверен.

Ж.-Л. Мариона я уже неоднократно цитировала в первых главах. Он тоже пишет о пассивности Я в момент встречи с насыщенным феноменом. Правда, вслед за рецепцией может возникнуть активность конституирующего центра, но исходно этот центр, то есть Я, находится в чисто воспринимающем состоянии, он придавлен мощью насыщенного феномена, он немеет перед ним. И это важнейшие моменты нашей жизни, наш выход к Иному, трансценденции. Так сказать, распахиваются двери восприятия. Мы перестаем суетиться внутри нашего маленького домика Я и горизонта. Не только двери распахиваются — иногда и стены рушатся.

Что касается А. Мальдине, то его текст «О сверхстрастности» крайне сложен для понимания. Перескажу несколько мыслей, как я поняла.

Мальдине основывается на Аристотеле, который выделял два вида ума: пассивный и активный. Пассивный ум воспринимает формы, активный их сам творит. Творение и всякая активная деятельность выше пассивного восприятия[140]. Вся философия с тех пор пронизана аристотелевским превознесением активного ума и принижением пассивного. Причем пассивный был у него возможным, потенциальным, а деятельный — актуальным, у него всего одна пара. Опять же, все актуальное ценнее и первее по бытию, чем все потенциальное. Активный ничего не претерпевает и только действует, пассивный ничего не делает и только претерпевает.

Мальдине же рассматривает эту ситуацию, противопоставляя возможность и пассивность, которую называет страстностью («пассивный» и «страстный» исходно — слова одного корня, «страсть» и «страдание» означают «претерпевание»). Очевидно, что пассивный и возможный не одно и то же, пассивный может быть и актуальным. При этом, ссылаясь на В. фон Вайцзеккера, он утверждает, что в случае живых существ само их существование во многом пассивно, оно претерпевается[141]. Он вводит для особенности бытия живого термин «патический» — собственно, претерпевающий.

Мальдине ссылается на Фихте. «”Я должно стать абсолютно пассивным и отдаться этому возникающему самому по себе образу [Я] — [в этом и состоит] очевидность. Именно в этой отданности оно находит само себя. Мы не должны делать абсолютно ничего”. Пассивность Я по отношению к тому, что может научить его о нем самом, — это первый набросок сверхстрастности»[142]. Другими словами, сверхстрастность — это пассивное отношение к собственной активности.

Но более всего Мальдине следует фон Вайцзеккеру. Вот характерное рассуждение:

«Я теряет свое место в мире, а также себя самого и оказывается в другом мире, где само оно оказывается другим — потому что жизнь не просто “процесс”: “Она полагается не только сама собой и не только активна. Ей также случается быть, что составляет ее пассивность”. Живое существо претерпевает жизнь: именно это выражает термин “патический”. Оно претерпевает тот аспект жизни, который является его собственным аспектом: патическое является личным. Означает ли это, что живое существо определяется своей пассивностью? Его положение, по меньшей мере, неоднозначно, так как “выносить жизнь” может означать две вещи: с одной стороны, выносить означает претерпевать, с другой стороны, выдержка предполагает сопротивление (или согласие), которое в свою очередь является активным»[143].

Таким образом, активное и пассивное, как и у Левинаса, обычно составляют взаимодействующую пару. Однако в патическом все-таки преобладает рецептивность.

Я не буду останавливаться на рассуждениях Мальдине о психических болезнях, меня они не убеждают. Еще мысль из конца анализируемого текста. Наша сверхстрастность проявляется при ожидании непредвиденного события. Здесь есть определенный парадокс. С одной стороны, событие непредвиденно, то есть его никто не ждал, оно не выводится из прошлого состояния мира. С другой стороны, мы как бы все время в подспудном ожидании чего-то непредвиденного, мы в некоторой степени всегда готовы к нему. Мы всегда в глубине души ожидаем встречи с чем-то абсолютно иным, мы сами всегда мысленно ограничиваем свою способность предвидения. То есть пассивность у нас всегда наготове.