Силу, власть (power) и даже агрессию Мэй, как и Ницше, трактует максимально широко: «Я ни в коей мере не толкую “власть” как негативную категорию, применимую лишь к нашим недругам (например, ими движет жажда власти, а мы руководствуемся желанием добра, разумом и моралью); напротив, я использую это понятие для описания фундаментального аспекта процесса жизни»[154]. Младенец плачет и размахивает ручками — это он проявляет собственную силу. Замечает Мэй и склонность детей сначала построить что-нибудь, какой-нибудь замок из песка в песочнице, а потом радостно растоптать его ногами. В этом растаптывании он видит чуть ли не творческое начало, желание творить заново. Хотя, по-моему, здесь чистое желание утвердить свою силу и власть. А у взрослых, говорит Мэй, есть желание разбить что-нибудь более существенное. Например, один его клиент мечтал разбить компьютер (интересно, какой у него был компьютер. Книга написана в 1972 году).

Мэй утверждает, что Ницше понимал под властью стремление к самореализации и самоактуализации[155]. Если последнее слово понимать в смысле Маслоу, то тут Мэй приписывает Ницше что-то своё. Ницше значение слова «власть» понимал как власть над чем-то внешним, без этого власть неинтересна. Он, наверное, был бы не против самоактуализации, но в качестве положительных героев называет не учёных, а полководцев (а Маслоу учёных). Безусловно, владеть собой тоже аспект воли к власти. Но не зря же он говорит о господах и рабах. Господа имеют волю к власти над рабами, а не самоактуализацию в науке и искусстве. Если бы речь шла о скромном совершенствовании себя, Ницше не был революционером и ему не за что было бы не любить Сократа (а он его не любил).

Мэй пишет:

«Способность младенца удовлетворять простейшие потребности превращается у взрослого в борьбу за самооценку, за чувство собственной значимости. Именно в этом заключается психологический смысл его жизни, в отличие от биологического смысла у ребенка. Жажда признания становится центральной психологической потребностью: я должен быть способен заявить, что я есть, суметь утвердить себя в мире, в который, благодаря моей способности утверждать себя, я вношу смысл, я творю смысл»[156].

Неизвестно, насколько он продумал здесь свои слова, но сказал буквально, что центральная, самая главная потребность взрослого человека — иметь признание и высокую самооценку (видимо, основанную на высокой оценке окружающих). Я надеюсь, что на самом деле он это не имел в виду, он все же был тонкий, экзистенциально ориентированный человек. Если же имел, то его взрослый человек получился не слишком духовно продвинут. Хвастун в окружении доверчивых приятелей, поп-певец в окружении поклонниц, по этой логике, самые счастливые люди на свете, они добились удовлетворения смысла жизни. Хотелось бы и какого-нибудь другого смысла.

Сравним с А. Маслоу. У Маслоу порядок был следующий: физиологические потребности — потребность в безопасности — потребность в любви/принадлежность к чему-либо — потребность в уважении — когнитивные потребности — эстетические потребности — потребность в самоактуализации[157]. При этом Маслоу, говоря о развитой личности, среди прочих ее черт называет «образ жизни, предполагающий отстраненность от проблем побед-поражений, соперничества, игры без выигрыша» (Маслоу, Мотивация, с. 95), что кажется мне очень важным. Уважение окружающих — это, конечно, потребность, что становится ясно, когда этого уважения нет. Но когда с уважением все нормально, что бывает нередко, возникает и потребность саморазвития, которое уже не имеет отношения к социуму. Хотя бы чтение книг: мы же часто читаем, потому что интересно, никто нас за это не хвалит. Или странно было бы думать, что ученый делает открытия только из тщеславия. Удовлетворение от сделанного дела, или, как я писала в главе 5, потребность философа мыслить — это потребности, не имеющие отношения к самоутверждению. Хотя, конечно, тщеславие потребность сильная, с этим тоже не приходится спорить... Но я считаю, что все же есть что-то выше него.

Далее Мэй замечает о бессилии: «Стоит лишь назвать бессилие (powerlessness) его более понятным именем — беспомощностью или слабостью (helplessness or weakness), как многие почувствуют, сколь сильно они им отягощены. “Действительно, ни одна из социальных эмоций не получила сегодня такого распространения, как убеждение в собственном бессилии, — пишет Артур Шлезингер. — Это ощущение того, что ты загнан, что тебя преследуют”»[158].

С этим я буду активно спорить ниже. Бессилие не синоним слабости. В какой-то мере с беспомощностью оно связано, но только с добровольной беспомощностью, если таковая бывает. Беспомощность происходит от слова «помощь» и в английском, и в русском языках. Помощь при бессилии возможна, возможна даже помощь самому себе, которая тут и имеется в виду. Речь идет только об отказе от власти. Лично я в моменты отказа от власти не чувствую никаких особенных беспомощности и слабости, чувствую себя равной самой себе, без претензий на распространение себя на мир. Однако я буду более подробно говорить об этом позже.

Про бессилие Мэй пишет с крайним отвращением. По его мнению, в нем — источник насилия:

«И не усугубим ли мы тогда наше чувство беспомощности, подготовив тем самым почву для взрыва насилия, ни с чем не сравнимого по своим масштабам? Ибо насилие коренится в бессилии и апатии. Да, агрессия так часто и регулярно перерастала в насилие, что общее отвращение и страх перед ней закономерны. Но из виду упускают то, что состояние бессилия, которое приводит к апатии и может быть обострено упомянутыми выше планами искоренения агрессии, и является источником насилия. Лишая людей силы, мы способствуем проявлениям агрессии, а не ее обузданию»[159].

Почему он так думает? Очевидно, он считает бессилие мучительным состоянием, от которого любому человеку хочется избавиться любой ценой, и в качестве компенсации такой человек и прибегает к насилию: «Необходимо заметить, что насилие является конечным результатом вытесненной злобы и ярости, сочетающихся с постоянным страхом и проистекающих из бессилия пациента. За личиной безумия мы зачастую обнаруживаем человека, отчаянно пытающегося обрести хоть какое-то чувство собственной значимости, хоть какую-то способность влиять на обстоятельства и обеспечивать самоуважение»[160](О компенсациях (и гиперкомпенсациях) я писала в главе 1. Ничего хорошего в них нет, и если человек испытывает бессилие, которое хочет компенсировать, то, конечно, ему надо от такого бессилия освобождаться (это частая жизненная ситуация).

Почти вся глава книги 1 пронизана мыслью, что люди осуществляют насилие, когда хотят добиться уважения и самоуважения. Если бы Мэй не был таким прекрасным писателем и глубоко убежденным человеком, его мысли выглядели бы плоско, как они и выглядят в моем пересказе. Его логическая цепочка однозначна: бессилие — неспособность ничего добиться в мире — отсутствие уважения окружающих — великие страдания (потому что это же самая главная потребность) — насилие как реакция на страдание — возврат уважения или самоуважения. Трудно отделаться от мысли, что речь идет о пятиклассниках, максимум восьмиклассниках. Уже в девятом классе умные школьники умеют добиваться самоуважения более бескровными способами.

Вот пять видов силы по Мэю[161]: 1. Сила жить (простая жизненная энергия). 2. Самоутверждение, жажда признания. 3. Отстаивание своего Я. 4. Агрессия. 5. Насилие. (Это классификация из главы 1. Дальше, в главе 5, будет еще другая).

Насилие он, конечно, осуждает, к агрессии его отношение двоякое, а первые три стадии силы он оценивает крайне положительно. Тут, я думаю, сыграло роль то, что он психотерапевт (и лечил, скорее всего, в основном людей молодых). Для психотерапевта важно, когда пациент в хорошем настроении и радостно переживает свою силу. Люди, у которых установка бессилия добровольна, как те, о которых я в основном пишу, к психотерапевтам не обращаются. Люди же, которые обращались к нему, страдали очень тяжелыми психологическими состояниями (глава 4. Черная и бессильная. Жизнь Мерседес), и действительно в их положении от бессилия надо избавляться. У них бессилие было одной природы с беспомощностью, безволием, апатией, неврозом и даже психозом.

Вот вторая классификация видов силы[162]: 1. Эксплуатация. 2. Манипуляция. 3. Соперничество. 4. Забота. 5. Интегративная сила. Здесь разделяются, так сказать, злая и добрая силы — первая в стадиях 1, 2 и 3, вторая — стадии 4 и 5. Это весьма позитивная сила, и людям, склонным к силе, стоит, если они хотят чего-то достичь в духовном смысле, обратить внимание на эти возможности.

Далее Мэй пишет об агрессии, и тоже видит в ней негативный и позитивный элемент. Агрессия опять понимается широко, как ранее сила. «Когда мы наблюдаем за ребенком, который строит из кубиков, а затем рушит свою постройку, чтобы строить ее заново, мы понимаем, что сила и агрессия имеют позитивное значение. Ребенок от этого переходит к исследованию, эксперименту, обустраиванию своего мира всеми своими силами, по мере того, как уровень его развития позволяет ему это. «Изначально, — пишет Д. У. Винникотт, — агрессивность почти синонимична активности»[163]. Винникотт — великий и замечательный автор, как и сам Мэй, но если Мэй работал с невротиками и проблемными взрослыми, то Винникотт занимался маленькими детьми. И то и другое — специфические категории, и распространять смысл агрессии на здоровых взрослых, я полагаю, нельзя.

Агрессию, как я уже сказала, Мэй толкует двояко. Есть как бы негативная и продуктивная агрессия. Понятно, что когда некто сталкивается с незначительной трудностью и в качестве реакции берет пистолет и расстреливает оппонента, это негативная агрессия. Она, как, наверное, сказал бы Мэй, основана на подавленном чувстве бессилия. Но есть и позитивная агрессия. Например, новатор в искусстве борется с устаревшими канонами. Ему надо их свергнуть, превзойти. Мэй описывает и внутреннюю агрессию, направленную на себя: перед тем как начать писать, он как бы собирает непослушные и неконтролируемые мысли, которые мучают его, но в этом и состоит вдохновение его творчества. Если я его правильно поняла, то это то, о чем и я писала: для философствования надо быть к себе безжалостным. Это тоже вид агрессии. Наконец, в качестве конструктивной агрессии Мэй приводит в пример благородных борцов за освобождение рабов из истории Америки.

Восьмая глава «Экстаз и насилие» очень экзистенциально важна. В ней Мэй с честностью и глубиной анализирует то удовольствие, которое мы получаем от агрессии и насилия. Он называет состояние вовлеченности в борьбу экстазом. Экстаз может охватить человека, когда он сражается плечом к плечу с товарищами за дело, которое считает правым, но затем соображения правоты уходят и экстаз поддерживается уже самим фактом борьбы. Экстаз может быть связан с оружием: когда человек держит в руке пистолет, его охватывает чувство мощи и власти. Мэй даже рассказывает, как однажды это произошло с ним самим. Это факт, что агрессия может эмоционально захватить человека, вовлечь его в кипение страсти и заставить нажать на курок, или убить противника кулаком, или ещё что-то. В нас действительно есть подспудная склонность к агрессии.

В главе 11 Мэй пишет про бунтаря, восхваляя этот тип человека. Бунтарь борется против несправедливости, он совершенно необходим для динамичного и открытого общества. С этим я глубоко душевно согласна. В этой же главе он рассматривает необходимость карнавалов для канализации дионисийского начала, для необходимости дать выход страстям (это, возможно, имеет отношение и к 8 главе). В некотором смысле можно согласиться и с этим. Иногда кажется, что моменты выхода наружу агрессии, дионисийства или борьбы против несправедливости Мэй считает лучшими моментами жизни, пиковыми переживаниями экстаза. Иногда, очевидно, бывает и так.