Итак, мы видели: из аскетического ограничения себя собственными рамками непосредственно вытекает бытие в пустоте. Отсутствие интенционального предмета, остановка проектов и набросков. Река жизни будто бы выбрасывает тебя на берег.

Я полагаю, что не обязательно ставить в центр неинтенционального бытия отношение к Другому, как это делает Левинас. Точнее, оно обязательно возникнет, но не на первом шаге. Исходное неинтенциональное бытие — это отношение к собственной пустоте, о чем так ярко сказал А. Сурожский, которого я цитировала выше. Мысль «ни о чем», которая даже не мысль, а скорее, некая изнанка мысли, без предмета, только чистое Я, и все. Тоска от того, что не во что углубиться, не во что вовлечься, нечем заняться. Отчуждение и отстранение от всего, чувство лишенности, переходящее в чувство «лишнего», как сказал В. Бибихин. Не овладевая миром, ты сталкиваешься с великой тоской. Но такова цена свободы. И к тому же, только таким образом ты обретаешь самого себя.

Тоска, между прочим, столь же необходима для подлинного бытия, как и ужас, говорил Хайдеггер. В тоске приоткрывается сущее[118]. Я его понимаю так: когда ты вовлечен, когда ты поглощён проектами, ты вовсю отдаешься интенциональной деятельности сознания, ты с головой в конституировании смысла. Это состояние приятное, но умственная аскетика ставит ему решительные преграды. В вовлеченности ты теряешь себя. В отстранении и отчуждении ты себя обретаешь, причем всегда сталкиваешься с тоской.

Недаром А. Гелен говорил, что душа рождается во время остановки деятельности: «человек в состоянии удерживать в себе свои побуждения, желания и интересы, прекратить связь с действием, что может происходить или (в состоянии покоя) само по себе, или же умышленно, поскольку он не отдается им деятельно и тем самым они только и получают значение “внутренних”. Именно это “зияние” и составляет целиком то, что называют душой»[119]. Умение остановить собственную вовлеченность, отойти в сторону, стать чужим на празднике жизни, вот что требуется для того, чтобы стать лицом к лицу с собственной пустотой. Это может показаться ненужным. У меня нет железного доказательства того, что это полезный и ценный опыт. Сама я переживаю такие моменты как очень важные, потому что любые проекты не вечны, а со своим Я ты будешь столько, сколько вообще будешь существовать. И надо найти в нем то, что подлинно твое. Но я допускаю, что некоторые люди не назовут собственное Я ценностью, найдут ценность только вовне и смогут до конца жизни занимать себя чем-то внешним. Например, служением бедным людям. Я сомневаюсь, что это полезно для философа, но для, допустим, христианского подвижника или мусульманского салиха это может быть достойным жизненным путем.

Однако любой философ, вставший на путь бессилия, аскетики и отказа от власти, обязательно встретится с отстранением от вовлеченности. Все проекты, в которые можно вовлечься, подразумевают распространение своей субъектности на мир, от чего, как уже стало понятно, такой философ отказывается. В пустоте мало что остается, только самое необходимое. Понятно, что надо как-то зарабатывать деньги, понятно, что надо покупать одежду и оплачивать интернет. Собственно, писать книги тоже не запрещается, но очень осторожно, стараясь не интерпретировать других авторов. А собственных мыслей всегда мало. Поэтому очень часто приходится сидеть перед раскрытым файлом и над клавиатурой, ожидающей печатания. Впрочем, такое состояние нередко у любого пишущего.

Возвращаюсь к описанию пустоты у А. Сурожского, он этим описанием предварял рассуждения о молитве. Молитва должна идти из самой глубины души. Суфии также проповедовали внутреннее молчание ради постижения Бога. Я же полагаю, что из этого состояния может произойти и творчество, и философствование. Здесь надо просто спросить себя, что остается со мной, когда исчезнут все проекты. Останется ли моя любовь? Останутся ли мои ценности? Останется ли то, что мне дорого? Моя любимая музыка? Какие останутся самые важные воспоминания? Чего я так жду, что не могу не ждать? Есть ли вообще что-то, или это встреча с чистым Ничто?

Вот как я представляю себе неинтенциональное сознание. Оно уже давно осуществило гуссерлевское эпохэ и отказалось от вынесения суждений об устройстве внешнего мира. Оно обращено на самого себя, запрещая себе распространять себя вовне. Оно отказывается от проектов. Оно зависает над пропастью Я, над его пустотой. В этой пустоте оно видит то, что там остается после самых решительных редукций. Возможно, это вообще ничто. Возможно, оно охвачено ужасом и тоской. С этим следует смириться. Цена высока, но это цена подлинности. Этой дорогой шли многие мыслители и поэты.

Кстати, Гуссерль тоже всматривался в себя, но в самой глубине тоски не видел, по крайней мере я не встречала, чтобы он об этом писал. Согласно Гуссерлю, самый глубинный слой Я — это стихия чистого времени[120]. Не знаю, с какой эмоцией он переживал этот временной поток. В моем опыте время — это что-то внешнее, в глубине меня все, скорее, остановилось и зависло. Однако мне далеко до тотальной феноменологической редукции. По крайней мере, пример Гуссерля говорит о том, что бытие наедине со своим Я не обязательно тоскливо и страшно.