Именно это, прежде всего, приходит на ум при слове «бессилие». Вероятно, мало есть людей, которые бы не переживали бессилие, встречаясь с катастрофическими ситуациями. Здесь можно говорить «бессилие», а можно «отчаяние», как пиковая ситуация это почти одно и то же. Помимо чистого переживания душевной боли, надо отметить обрыв проектирования. В норме мы всегда живём в проектах. Мы можем не обращать внимания на то, что вокруг, но всегда знаем, куда идём. Обрыв проектов — состояние мучительное. Будущее как бы исчезает. Часто и сам мир будто исчезает, остаётся лишь голая боль. Долго это состояние вынести невозможно.

Во многом бессилие аналогично хайдеггеровскому ужасу. Отчасти то и другое можно определить как такое переживание, которое максимально нежелательно, от которого происходит максимальное отталкивание. Это как бы «хуже ничего быть не может». Иногда можно сознательно хотеть пережить светлую грусть, сильный страх (смотрят же люди хоррор фильмы), праведный гнев и так далее. Можно уважать себя за собственные угрызения совести. Что-то по-своему привлекательное есть даже в тоске (Хайдеггер говорил: в ней открывается сущее[1]. Но к ужасу и бессилию стремиться невозможно. Выражаясь языком бихевиоризма, они есть чистые отрицательные подкрепления.

Бессилие и ужас близки, но это не одно и то же. Оба беспредметны, интенциональным объектом того и другого служит собственное внутреннее переживание Ничто. Говоря проще, это смерть, ощущение собственного уничтожения. Интуиция своего отсутствия. Хотя бы даже уничтожение проектов — это уже уничтожение большей части экзистенции. Человек живёт проектами.

Отличается бессилие от ужаса по одному признаку, который сначала может показаться случайным: в состоянии бессилия многие плачут. Ужас же слез не вызывает.

Слезы — особое состояние человека, на что обратил внимание Х. Плеснер. «От грубой предоставленности чему-либо до утонченнейшего волнения простирается шкала поводов к плачу. Мы сдаемся им, признаем себя побежденными ими и гибнем добровольно, поскольку при непосредственной встрече с ними всякая соразмерность нашего существования каким-либо отношениям исчезает. Это может быть постыдно, удручающе, раздражающе, но также и отрадно, упоительно. Решающим всегда выступает только сам повод, который — ничтожно или могущественно, болезненно или отрадно — но именно тем, что он нас затрагивает, имеет отношение к нам вне всяких отношений. На несоотносимое ни с какими отношениями — понятое так не в обычном, а в абсолютном, несоизмеримом ни с чем, смысле, — отвечает человек — в модусе захваченности им — слезами»[2].

Главная идея Плеснера заключается в том, что само бытие человека неотъемлемо телесно. В, так сказать, спокойном состоянии мимика и жесты, а тем более язык служат средствами передачи информации, над которыми сам человек сохраняет полный контроль. Однако в особых случаях экзистенция человека как бы приближается к границе между духом и телом, и контроль в этот момент теряется. Именно таков случай плача. Это максимально полное и непосредственное внешнее выражение внутреннего состояния. Плач в пиковой ситуации бессилия — это выход экзистенции к своей телесности, слияние с ней. Это окрашивает переживание, и без того пиковое, оттенком стихийности и отсутствия управления.

Бессилие как пиковое переживание долго длиться не может. Оно ужасно, человек любым способом постарается выйти из него. Однако бывают не столь острые, но более продолжительные состояния.