Чего не учел Ницше? Что ещё было бы нужно, чего нам не достичь на пути повышения власти и могущества?

Стало уже понятно, что познание как форма овладения уводит нас от существа предмета. Мы увлекаемся своим пониманием, начинаем интерпретировать и обживать, предмет теряет чуждость, делается знакомым, нам теперь «все просто» и не надо думать. Однако Ницше бы не счёл это проблемой. Наоборот, он сказал бы: зачем проблемы, если есть прекрасное чувство могущества? «Не стоит прогибаться под изменчивый мир, пусть лучше он прогнётся под нас» (старая песня «Машины времени»). Прогнуть мир под себя — вот задача.

Но та ли это задача, которую должен желать мыслитель? Здесь я буду говорить только о мышлении. Понятно, что политику и практику вполне желательно прогнуть мир, они испокон веков действовали по заветам Ницще, не зная ничего о нем. Однако для мыслителя в такой системе ценностей чего-то определенно не хватает. Хотелось бы сказать, собственно, истины. Но это необоснованная претензия. В чем критерий истины? Очень часто это именно практика, поскольку все остальное малодоступно. И есть большое искушение сказать, что то, что мир прогнулся, — это и есть свидетельство того, что мы познали его правильно.

Рассмотрим свободу. Ни Ницше, ни его последователи в современной эпистемологии ее, как правило, не рассматривают.

Вспомним Аристотеля. Живя в рабовладельческой Древней Греции, он противопоставляет не рабов и господ, как Ницше, а рабов и свободных. Раб живет не для себя, он работает на господина. Он полезен, он средство, орудие. Свободный живет для себя. И вот что Аристотель говорит о философии в самом начале своей «Метафизики»: «И так же как свободным называем того человека, который живет ради самого себя, а не для другого, точно так же и эта наука единственно свободная, ибо она одна существует ради самой себя. <.> Таким образом, все другие науки более необходимы, нежели она, но лучше — нет ни одной»[38]. Достоинство свободы и бесполезность тесно связаны, это практически одно и то же. Свобода полагает свою цель в себе и для себя. Свободная наука, свободное мышление ни для чего не нужны, кроме только самих себя. В них самих и заключено их достоинство.

Затем истину связал со свободой Хайдеггер в знаменитом тексте «О сущности истины»: «... сущность истины есть свобода»[39]. Что тут понимается под свободой? Хайдеггер дает важнейшее определение: «.свобода есть экзистентное, высвобождающее допущение бытия сущего»[40]. Хайдеггер пишет о том, что сущее открывается, когда человек находится в согласованности с ним, когда он сам открывается ему. Трудно привести более яркий аргумент против понимания сознания как власти над сущим. Как раз полный отказ от власти,высвобождающее допущение бытия! Освободить сущее от себя, созерцать его в его «непотаенности», быть крайне бережным и осторожным. Согласовать себя с сущим, а не сущее с собой. Удивляться, как пишет Гутнер. Не распространять собственное понимание и интерпретацию на сущее, не пытаться его «переварить», как сказал бы Сартр. Попытаться так принимать сущее, чтобы своим познанием не уничтожить его. Чтобы в нем оставалась тайна, чтобы его можно было познавать бесконечно.

Мне в этом месте всегда приходит в голову пример: врач. К врачу на прием приходит девушка с жалобами на слабость, утомляемость, плохой сон и т. п. Что делает врач-халтурщик? Ставит диагноз что-нибудь типа вегетососудистой дистонии, говорит: попей витамины, а родишь, и все пройдет. А вот другой врач. К нему приходит на прием такая же девушка, но на этот раз врач внимателен. Скорее всего, проблема та же, витамины. Но он думает: а может быть, анемия, недостаток железа? Надо сделать анализ. А может быть, сердце? Сделать ЭКГ. А может быть, какая-то психосоматика? Выяснить! И так далее. Он на неесмотрит, он не делает поспешных выводов, сущее для него — тайна. Разве не к такому врачу мы все хотели бы попасть?

Здесь возникает вопрос о свободе субъекта. Мы поняли, что сущее должно быть от нас свободно, тогда в его свободе оно будет самим собой и, возможно, откроется нам. Это будет означать созерцание истины. Но мы ведь, прежде всего, сами хотим быть свободными. Не означает ли такое самоограничение и такой отказ от власти одновременно и отказа от нашей свободы? Не состоит ли наша свобода в неограниченном распространении себя в мир, в том числе в познавательной сфере? Ницше, возможно, сказал бы именно так.

Я полагаю, что все наоборот. Уже замечала выше, что власть в интерсубъективном смысле, власть тирана ни в коем случае не является свободой тирана. Управление подчинёнными, оптимизация их деятельности, обратная связь с ними, подавление недовольства — все это требует огромных сил и внимания. Кто более свободен на предприятии, рабочий или менеджер? Рабочий занят 8 часов, остальные часы у него в его распоряжении. Менеджер озабочен все время. Рабочий отчужден от своего труда, но зато владеет самим собой. Менеджер вникает и распространяет себя на свою работу, но за счёт этого не принадлежит самому себе. Это не значит, конечно, что жизнь рабочего интереснее и осмысленнее жизни менеджера, обычно наоборот. Но в смысле личной свободы — у менеджера ее меньше. Недаром творческие люди часто работали дворниками и сторожами, сохраняя свободу и независимость для своего творчества. Чтобы быть свободным, лучше держаться подальше от властной вертикали. «Поколение дворников и сторожей» — это старая песня Б. Гребенщикова. Он сам работал сторожем, хотя имел высшее образование в области программирования. Почему не на более достойной, казалось бы, работе? Потому что хотел быть свободным для творчества, для поэзии и музыки. «Достойная» работа его бы вовлекла и поработила.

Тот, кто отказался от власти,располагает самим собой, причем гораздо в большей степени, чем тот, кто вовлекается во властные игры. Вся аскетика об этом, и далеко не только православная. То же сказали бы, думается, буддист, даос и суфий.

При доведении этой мысли до конца она будет звучать так, что свободны только маргиналы.

Это, конечно, не так. Далеко не только маргиналы свободны (и далеко не все маргиналы свободны). В конце концов, в высшей степени свободным духом человеком был император Марк Аврелий. Однако заметим, он не рвался к власти и много писал о том, что надо стремиться к уединению в собственной душе: «можно пожелать только и сей же час уединиться в себе. А нигде человек не уединяется тише и покойнее, чем у себя в душе, особенно если внутри у него то, на что чуть взглянув он сразу же обретает совершеннейшую благоустроенность — под благоустроенностью я разумею не что иное, как благоустроение. Вот и давай себе постоянно такое уединение и обновляй себя»[41]. И кроме него, императоров-философов не было.

Есть много работ, не связанных с властью. Но о карьере и высокой зарплате придется забыть. Тут надо выбирать, стремишься ты сохранить себя в аскезе или стремишься к покорению мира. Есть очень много завоевательных идеологий, выбор большой, и тогда точно можно дальше не читать (и прочитанное было напрасно).

Свобода мышления, да и действия, вполне совместима со скромной жизнью, например, университетского преподавателя, что обычно мыслители для себя и избирают. Даже Хайдеггер, который в какой-то момент соблазнился местом ректора университета, быстро с этой должности ушел. Впрочем, в преподавании своя власть, безусловно, есть, так что вопрос о свободе в преподавании надо решать особо.

Повторюсь, что свобода явным образом требует способности человека обращаться к самому себе, обладать, прежде всего, собой. Она доступна при наличии хотя бы некоторой, говоря психологически, интроверсии — то есть обращения субъекта на самого себя. Для этого он должен иметь возможность остановить свою деятельность, ни во что не вовлекаться, сосредоточиться на собственном бытии. Это первый шаг к свободе. И этот же шаг будет и шагом к допущению бытия сущего. Человек допускает собственное бытие одновременно с бытием мира. Это практически один и тот же акт. Он свободен сам и дает возможность миру быть от него свободным.

Мне кажется, что это стремление остаться самим собой лежит в основе того внутреннего отвращения, которое вызывает у многих теория воли к власти. Поскольку Ницше ее продумал до самых крайних выводов, как мы видели, он совершенно справедливо указывает, что она отрицает поиск истины и тем самым свободу. Она никак не совместима с хайдеггеровским допущением бытия сущего. А нам, чтобы быть самими собой, нужна гармония с миром, нам надо, чтобы мир тоже был самим собой. Тем более это так для философа. Философ стремится к пониманию, но обладает он больше всего собственным непониманием. Он зависает над бездной, он удерживает противоположности, он сомневается и ищет. Это банальности про философское вопрошание, но из этих банальностей следует, что мыслит философ в полном противоречии с учением Ницше (а следовательно, и эволюционной эпистемологии, и радикального конструктивизма).

Аналогичное внутреннее отвращение вызывает и теория понимания как пищеварения. Причем такое же чувство она вызывала и у самого Сартра. Он пишет, что познание «лишает объект невинности»[42], по сути, уничтожает его. Мы стремимся познавать так, чтобы при этом объект оставался нетронутым. По Сартру, это невозможно. А по Хайдеггеру, возможно, поскольку мы распоряжаемся собственной свободой и можем занять такую позицию в отношении мира, чтобы позволить ему быть.

Противоположность воли к власти (или просто власти) — бессилие. Это аскетика мысли, принципиальный отказ от власти как в экзистенциальном отношении к миру, так и в качестве феноменологической установки. Именно бессилием, по существу, и является императив «позволить сущему быть». Это означает не претендовать на распространение своей субъектности на бытие вокруг себя. Отказ от овладения, от пищеварительной установки к пониманию. И, как мы видели выше, отказ от интерпретации. Это сильное самоограничение, требующее радикального обращения субъекта на самое себя. Собственные силы тратятся только на то, чтобы ограничить их же действие в мире. Фактически сделать себя пассивным приёмником сущего, созерцать его без претензии на схватывание, привести себя в гармонию с миром, а не мир в гармонию с собой.

Трудно спорить с тем, что власть является потребностью субъекта, часто он к ней стремится. Но по зрелом размышлении становится ясно, что другой потребностью является бессилие. Субъект хочет видеть мир, автором которого является не он сам. Он хочет видеть мир, как он есть. Свобода в рамках созданного самим субъектом иллюзорна. Настоящая свобода заключается в истинном познании, пусть это будет даже познанная необходимость. Бытие сущего надо допустить.