Философы, бывает, строят системы. Иногда они развивают всеобъемлющие учения. Или они всецело полагаются на одну руководящую идею. Иногда они находятся в полной захваченности этой идеей. Они все рассматривают сквозь призму своего видения.

Самые главные примеры — Платон, Спиноза и Гегель.

Платон рисует Сократа, который ведёт диалог только по видимости. Все собеседники Сократа — чистые статисты. Они производят впечатление загипнотизированных. Они не могут ничего возразить по существу (есть и исключения, например четвертое доказательство бессмертия души в Федоне, там вдруг на какое-то время возникает реальный обмен аргументами). Платон в целом всегда очень хорошо знает, что хочет доказать. Он не ищет цель, она у него есть заранее. Вообще-то, это называется wishful thinking. «Едва ли Платон был когда-нибудь интеллектуально честен», — пишет о нем Бертран Рассел[73]. Ясперс считал его философствующим философом, и он, безусловно, гений, но он не философ блужданий.

Впрочем, ограничиться этим замечанием про Платона будет, конечно, несправедливо. Сократ показывает иногда примеры удивления и созерцания, которые легли в основу всего последующего философствования (см. про диалог Лахет ниже).

Спиноза в «Этике» строит всеобъемлющее учение о субстанции, свободе, аффектах и ещё многом и претендует на то, чтобы все однозначно доказать. Он мало сомневается и никогда не допускает неопределенности. Он никогда не пытался возражать сам себе. Ему было все ясно. А мне, например, совсем не ясно его учение о свободе мысли. По идее, у него ее не должно быть на том же основании, на каком нет свободы у материи: и материя, и мысль включена во всеобъемлющего Бога-субстанцию, это он и действует, и мыслит. Но почему-то Спиноза наши мысли приписывает нам самим. И я подозреваю, что он мог бы поразмыслить сам с собой о парадоксах свободы, если бы не хотел построить стройную систему.

Что касается Гегеля, то он, конечно, превзошел всех философов в системности. Его теория включает в себя вообще все. Все действительное разумно. Все не могло быть иначе, и он знает, как все было. Противоречия он видит, но они его не смущают, потому что логично включаются в его диалектику и являются двигателями развития. Даже природные факты он выводит из теории. Зачем-то он высказывался об орбитах планет (в отдельной работе), о магнетизме (большое рассуждение о животном магнетизме в «Философии духа» и о неорганическом магнетизме в «Философии природы») и многих других физических явлениях. При чтении его создаётся ощущение, что сомнение в себе ему не ведомо. Как ему удалось без помощи сомнения создать гениальную теорию? Не лежало ли в основе какое-то мистическое откровение?

Нет числа более скромным философам, которые строили системы, не возражая сами себе, идя на поводу у какой-то одной идеи. Все эти примеры философов, лишенных сомнения, — конечно, примеры воли к власти в мышлении. Одна мысль подчиняет себе все остальные. По сути, это некий пример философской сверхценности, нечто вроде философской паранойи, когда все толкуется исходя из одного взгляда, когда мало свободы мышления. Свободное мышление всегда сомневается. Оно ведь допускает бытие сущего. Бытие сущего — для нас тайна, вокруг которой мы блуждаем: «Свобода, постигаемая из ин-зистентной эк-зистенции человека, является сущностью истины (в смысле правильности пред-ставления) только потому, что сама свобода происходит из первоначальной сущности истины,из господства тайны на пути блужданий человека»[74]. Свобода и блуждания связаны неразрывно. Тот, кто не хочет блуждать, не хочет и быть свободным.

Однако рядом с философами — авторами систем всегда были философы свободного мышления, философы сомнений и разыскания истины. Посмотрим на них.