Чтобы хорошо понять бессилие, надо хорошо понять и волю к власти. А именно, увидеть ее во многих жизненных вещах, кажущихся привычными.

Выше я уже упоминала, что сам Ницше трактует ее очень широко. Кое-где у него мелькает мысль, что она есть и в неживой природе, но мне этот панпсихизм убедительным не кажется.

Зато начиная с животных это уже очевидно. Выше я сказала, что нам трудно так мыслить о кроликах и легко о львах, но на самом деле живёт любое животное, и при этом овладевает своим миром. Ницше недаром относят к философии жизни. М. Шелер и А. Бергсон писали о «жизненном порыве», это просто жизненная сила, витальность. Еда и размножение, которые, в свою очередь, требуют борьбы. Выживает тот, кто лучше приспособлен, и далее вся прекрасно известная тематика эволюционной теории.

Имеет ли тут смысл говорить о власти? Я считаю, Ницше делает правильно, что приравнивает общую жизненную силу и энергию к власти. Эта сила и энергия не бурлят просто так. У них есть предмет. Расширение своей территории, борьба за место альфа-самца, освоение окружающего мира и подчинение его себе. Само освоение мира на животном уровне — это почти всегда подчинение. Конечный прицел в любой деятельности животного всегда лежит в области эволюции: выжить и максимально размножиться. У кого из животных были другие цели, те просто не остались среди выживших.

При переходе от животных к человеку властная сущность жизненной силы никуда не исчезает. Правда, появляются и новые виды деятельности, по видимости бескорыстные, здесь можно назвать даже уже первобытные ритуалы. Вероятно, у древних людей были какие-нибудь танцы у костра под ритмичные барабаны. Это позволяло уже и на том уровне переходить от экспансии в мир к сосредоточенности на личном состоянии сознания. Но экспансия всегда преобладает. Человек очень склонен использовать биологическую витальную силу для распространения своей субъектности на окружающее.

В Новое время это стало общим местом. Надо покорить природу, надо распространить европейскую культуру на все остальные (якобы они отсталые), надо распространить на темные массы просвещение, надо сделать все так, как хочется. Понятно, что критика такого подхода давно прозвучала, тот же Вольтер, убежденный просветитель, писал о том, что надо «возделывать свой сад». Но на уровне деятельности — деятельность европейского человека это почти всегда экспансия.

В области мысли, культуры, науки мы видим ту же самую экспансию субъекта на мир идей. Об этом я подробнее напишу в следующей главе. Важно, что мы, так сказать, не стесняемся. Собственная субъектность для нас ценна, она для нас цель, остальное — средство. Кант приучил к мысли, что средством не может быть другой человек, и в этой области, действительно, некоторым удается сохранять толерантность. Но вот использовать в качестве средства природу, предметы, животных, а также и знания, идеи, теории — шире говоря, любое достояние — нисколько не считается зазорным. Очень многие, даже те, кто не придерживается «морали господ» в отношении других людей, в центре собственного мысленного мира однозначно чувствуют себя господами.

К чему приводят такое господство в своем мире и стремление расширить свой мир, я напишу в следующей главе. Здесь я хочу только сказать, что бессилие предполагает отказ от такой экспансии. Это самоограничение и аскетика. В религиозной традиции аскетика — это учение о спасении и преображении души, но в философии аскетику можно рассматривать как определеннуюфилософскую операцию.

Другими словами об этом же писал Ясперс, он вводит понятие «основной философской операции». Вот цитата из «Философской веры»:

Для того чтобы говорить о вере, требуется проведение основной философской операции — удостовериться в объемлющем посредством выхода за пределы всего предметного в неизбежно остающемся всегда предметном мышлении, а это значит: находясь в темнице нашего бытия, являющегося нам в расщеплении на субъект и объект, сломать эту темницу, не обладая возможностью действительно вступить в пространство вне ее.

В нас есть нечто, противящееся этой основной операции, а тем самым и философскому мышлению. Мы всегда хотим иметь нечто осязаемое. Поэтому мы ошибочно воспринимаем философскую мысль как предметное познание. Мы все вновь и вновь падаем, как кошка на четыре лапы, в предметную постигаемость. Мы противимся состоянию головокружения, которое охватывает нас в философствовании, противимся требованию стоять на голове. Держась за наши объекты, мы хотим, так сказать, остаться «здоровыми» и стремимся уклониться от возрождения нашей сущности в трансцендировании[10].

Речь, как можно понять, у него идет о том, чтобы отвлечься от эмпирического постижения окружающего мира и перейти к анализу общезначимых структур (то, о чем я писала во Введении). Про Объемлющее я не очень поняла, это одна из его любимых мыслей, но кажется, она у него тоже из области ценностей, то есть не доказывается, а больше всего показывается.

Самая важная философская операция — это знаменитое «эпохэ» Гуссерля. Само понятие Гуссерль позаимствовал у древнегреческих скептиков, которых можно назвать первыми теоретическими аскетами мысли в истории (Аристотель, безусловно, был мысленным аскетом, но учения о мысленной аскетике не оставил). У них эпохэ в основном означало воздержание от разного рода суждений. Далее был Декарт, у которого тоже была философская операция — радикальное сомнение. Основываясь на скептиках и Декарте, Гуссерль разработал учение об эпохэ как о принципиально особом состоянии сознания, когда мышление полностью отрывается от попыток познания окружающего мира и сосредоточивается на рефлексии самого себя. Это лучшее описание аскетики в мысли. Свое мышление — это то, с чем только и можно иметь дело.