Гуссерль, на первый взгляд, не принадлежит к философам вопрошания. Как считается, у него было четкое учение, которое он развивал всю жизнь. Сомневался ли он в нем, задавал ли вопросы? При первом знакомстве кажется, что нет.

Вообще-то, при первом знакомстве с Гуссерлем превалирует чувство полного непонимания, поскольку он писал очень трудно. Плакать над текстами Гуссерля — для феноменологов привычное дело. Особенно это касается тех текстов, которые он сам не готовил к печати и которые сейчас выходят в Гуссерлиане — публикации его архивов. В этих длиннейших немецких предложениях полностью теряешься.

И тем не менее именно они однозначно показывают его искания, блуждающий характер его мышления. Уже сама операция эпохэ, которую я в первой главе назвала аскетической, приводила его к крайней сдержанности суждений. Он ведь применял ее к себе.

Гуссерль действует дескриптивно. Он идёт вглубь, очень интенсивно погружается в наблюдение над самыми глубокими слоями сознания. Он, разумеется, не знает заранее, что там увидит. Идею интенциональности он, конечно, взял у Брентано, идею временного горизонта, наверное, у Августина, но все это он сам наблюдал, сам изучил. Сколько сложнейших вещей он разобрал! О нем однозначно надо сказать, что он допускает бытие сущего.

Известно, что его первая работа, «Философия арифметики», была написана с позиций психологизма, которые он позже отверг, и отрекся от этой работы. Конфликт между психологизмом и антипсихологизмом состоит, в первом приближении, в нормативности логики (нормативность отсутствует в психологизме, учении эмпирическом). Гуссерль понял, что логика нормативна. Это была одна из интуиций, которые вели его рассуждения в «Логических исследованиях». Но он писал ещё очень много о мышлении. Теория понимания Гуссерля включает в себя переживание смысла, «жизнь в смысле»[96]. Он и сам в нем жил.

Его интересы эволюционировали на протяжении жизни. Он начал с теории логического мышления, потом занялся общей феноменологией, включающей восприятие, конституирование смысла, тщательно разрабатывал тему горизонтов и Я, а в конце жизни написал обширный «Кризис европейских наук и трансцендентальная феноменология». При этом по его записям в черновиках видно, что он думал о самых разных вещах и постоянно переходил от одной темы к другой, от одной мысли к другой.

Например, интерсубъективность. В «Картезианских размышлениях» понятие Другого он полагает по аналогии с собой. Это как бы я, но в другом месте[97]. Это не очень убеждает. А в самых поздних записях он понимает, что присутствие Другого располагается в изначальном сознании, в области ещё пассивных синтезов. С Другого мы начинаем, изначальное сознание интерсубъективно, индивидуальным оно делается во вторую очередь[98]. Это его глубочайшее прозрение.

И еще одну вещь надо сказать о Гуссерле. Идеи для него не были средством. Пользование идеей как инструментом характеризует интерпретирующее, властное мышление. Блуждающее мышление созерцает идеи, а не употребляет их. Гуссерль, безусловно, их все время созерцал. Он все разбирает, в этом сама его методология.

Может быть, Гуссерля и нельзя полностью отнести к философам блуждания (хотя по черновикам можно), но точно можно к тем, кто допускал бытие сущего, кто постоянно изучал предмет и старался по максимуму не навязывать ему собственную интерпретацию.

Это было о четырех философах, которые для меня являются примером истинно философского мышления, вопрошающего, без навязывания сущему своей воли. Конечно, таких философов гораздо больше. Декарт, например, в своих «Размышлениях о первой философии», тоже сомневается во всем и ищет очевидность. Безусловно, философом, мыслившим ради самого мышления, был сам Хайдеггер.

Надо назвать и «Слабую теологию» Дж. Капуто. Это, собственно, идеология «слабости Бога», его нежелания навязывать людям свою волю и его существования в виде призыва, ценности, просьбы. Эта идея очень родственна моей идее бессилия. Проникшись этой идеей, Капуто и сам пишет без нажима. В этой теории властвует допущение бытия сущего. И Бог допускает нас, и философ тоже.

И еще раз упомяну В. И. Молчанова с его книгой «Различение и опыт: феноменология неагрессивного сознания». Думаю, Молчанова вдохновил Гуссерль. Однако его теория первичности различения — это его вклад в теорию философского мышления. Идея важности различения мне не до конца понятна, а идея сторониться обобщений и интерпретаций — очень понятна (как мне кажется). «Творческий разум осилил — убил», — писал А. Блок. Так и философствующий разум часто «осиливает», подводит под общие понятия, синтезирует, строит понимание. Может быть, с чистым различением, без обобщения, далеко не уйдешь, но по крайней мере о различении нельзя забывать.

В начале главы я обвинила Платона в том, что он недостаточно честен, потому что знает, куда хочет прийти. Это, конечно, было провокативное утверждение. Платон не пользуется мышлением как средством, оно для него самоценно. Вот пример из диалога «Лахет», который рассматривает в своей книге «Начало и мотивация научного познания. Рассуждения об удивлении» Г. Б. Гутнер. Двое участников обсуждения спорят, надо ли обучать мальчиков бою в тяжелом вооружении, приводя в качестве довода то, что такие тренировки воспитывают мужество. Они пользуются понятием «мужество» как инструментом, обсуждая другой вопрос. Появляется Сократ и спрашивает их: а что такое мужество? И выясняется, что далеко не сразу можно дать ему определение. Сократ превратил понятие из инструмента в объект[99]. Именно это и является философской операцией, созерцать идеи.