Уже одно его положение, что философия начинается с удивления, показывает, что он, конечно, в основание мышления клал допущение бытия сущего: «Ибо и теперь и прежде удивление побуждает людей философствовать, причем вначале они удивлялись тому, что непосредственно вызывало недоумение, а затем, мало-помалу продвигаясь таким образом далее, они задавались вопросом о более значительном»[75]. Удивляется и сам он, и, главное, он никогда не скрывает своих сомнений и колебаний, не скрывает своего непонимания и недоумения. С некоторыми положениями Платона, как известно, он не согласен, и в «Метафизике» свое несогласие очень часто выражает вопросами:

В самом деле, что же это такое, что действует, взирая на идеи?

Далее, если эйдосы суть числа, то каким образом они могут быть причинами? Потому ли, что сами вещи суть отличные от них числа, например: вот это число — человек, вот это — Сократ, а вот это — Каллий? Тогда как же те числа суть причины для этих?

Далее, почему составное число едино?[76]

Это, конечно, отчасти риторические вопросы, но не только. Он по-настоящему хочет разобраться с теорией Платона, он спрашивает сам себя и только потом ищет аргументы против.

Книга 3 «Метафизики» начинается с разбора самых разных философских затруднений и вся посвящена именно тому, чего Аристотель не понимает и что ему кажется особенно трудным и интересным. «.Лучше судит, несомненно, тот, кто выслушал — словно тех, кто ведет тяжбу, — все оспаривающие друг друга рассуждения», — пишет он[77]. «...Что это за наука, которая исследует привходящие свойства сущности? Ответить на это крайне трудно»[78], — пишет он дальше и не отвечает, только констатирует трудность. И таких высказываний в Книге 3 у него очень много.

То же самое касается его знаменитых рассуждений о «сути бытия», как перевел Кубицкий его выражение to ti en einai (адекватность этого перевода я сейчас не буду обсуждать). В главе 6 Книги 7[79]он обсуждает вопрос, совпадает ли суть бытия отдельной вещи с самой этой вещью, и приводит аргументы как за это, так и против. По сути, он так и не пришел к окончательному выводу: «...сама отдельная вещь и суть ее бытия есть одно и то же не привходящим образом, и это ясно еще потому, что знать отдельную вещь — значит знать суть ее бытия, так что и из рассмотрения отдельных случаев следует с необходимостью, что обе они нечто одно»[80]. А в другом месте: «.формой я называю суть бытия каждой вещи»[81]— то есть в одном случае суть бытия это сама вещь, в другом — ее форма. Последующие комментаторы Аристотеля остановились больше на втором варианте. Сам же он находился в постоянном поиске.

Знамениты рассуждения Аристотеля о времени из главы 10 Книги 4 «Физики»: «Время или совсем не существует, или едва существует»[82]. Оно и не движение, и не существует без движения. Оно относится к душе, которая его считает. И опять вопросы, вопросы. Философия Аристотеля — это философия непрерывного вопрошания. Он отталкивается от того, чего не знает. Он это разбирает, с этим работает. Не знать важнее и изначальнее, чем знать, не понимать важнее, чем понимать, — хотя, конечно, он стремится от непонимания к пониманию. Это главный путь любого философствования.

Аристотель обладал очень систематичным умом, так что, конечно, любил классификации, исчерпывающие описания. Он стремился к системе. Чего стоит одна его силлогистика! Или его работы в области биологии. Но никак нельзя отрицать того факта, что он поразительно умел допускать бытие сущего. В любой области его интересовал прежде всего предмет, а не собственные домыслы. Он умел сосредоточиться на вещах самих по себе.