Какие ценности присущи субъекту, осознанно принявшему установку бессилия? По сути, они выявляются простым концептуальным анализом самого бессилия, поскольку связаны с ним смысловой связью.

Прежде всего, само бессилие есть ценность. И не думаю, что она часто встречается. Большинство людей естественным образом стремится к покорению мира. Они меряются силой друг с другом, выстраивают иерархию успешности. Понятие успеха для людей невероятно важно, вряд ли ребенка можно воспитать, не ориентируя его на успех. Я уже писала выше, что ценность бессилия не для молодых людей. Не хотеть успеха достаточно неестественно, однако в предыдущей главе я привела несколько эскапистских стратегий. В науке, искусстве, религии и философии успех может быть — если это книга, например, или песня, или научная статья с новой идеей. Моя собственная установка бессилия подвигла меня написать о ней, и такой успех допустим, он никому не мешает. Каков успех в религии, сказать трудно, скорее всего, это чисто внутреннее утешение. Хотя мышление в религиозной области, разумеется, также возможно. У митрополита Антония Сурожского это были его лекции и книги, за которые ему благодарны тысячи читателей. Но успех здесь не в том, что книга или песня становится популярной. Это совершенно не обязательно. Успех только в том, что они написаны, что проповедь сказана, что идея родилась. Хотеть успеха естественно, но установка бессилия это сильно ограничивает.

Поэтому ещё одна ценность, непосредственно связанная с бессилием, — это бескорыстие. Я уже много писала о бескорыстии философского мышления в главе 5. Понятно, что невозможно быть абсолютно бескорыстным, потому что любому человеку нужно жить, оплачивать жилье, еду и одежду и очень хочется иметь гаджет для интернета. При этом «бескорыстие» — широкое понятие. Оно включает в себя и денежную благотворительность, и просветительские посты в социальных сетях, и служение идее, как я писала выше, и теоретические обсуждения научных идей. Ты должен вносить вклад в то, во что можешь, и не требовать благодарности. Лучше всего не требовать и признания, хотя это очень трудно. Эта ценность широко представлена в христианстве, исламе и, вероятно, в других религиях.

Центральная ценность бессилия, о которой я писала уже очень много — ценность сущего, допущение его бытия. С некоторым приближением ее можно назвать терпимостью. Люди разные, научные теории разные, музыка разная, философские учения разные. Не место терпимости только в математике и теоретической физике, там истинность строго доказывается. Уже в естественных науках возможны разные объяснения фактов. Как говорится, через любое множество точек можно провести любое множество кривых. Даже если теория делает хорошие предсказания, не факт, что она истинна (геоцентрическая система Птолемея делала неплохие предсказания). А если лекарство лечит, не факт, что нет лекарства лучше. В теории это обычно понимают все, но на практике это получается далеко не так благостно, как в теории. Я обычно стараюсь воздерживаться от суждений, это хороший прием для установки бессилия.

Для философии ценность терпимости очень важна. Текст оппонента может казаться возмутительным, как мне кажутся тексты Ницше или, например, некоторые главы у Деннета. Однако во всём есть ценность, все достойно, по крайней мере, понимания и вдумывания. Не могу похвастаться, что у меня это хорошо получается. Вообще, разговор о ценностях часто грозит перейти в благоглупость. Все принимай, все понимай, все допускай и относись ко всему с любовью! Легко сказать, но редко кто выполнит это на практике. У оппонентов заметны недостатки, натяжки, пробелы в аргументации. У самой себя — никогда. Поэтому первый и довольно доступный шаг философской терпимости — дискуссия. Я пользуюсь для этого социальными сетями. Там я публикую многие свои тексты перед официальной публикацией и стараюсь хотя бы немного понять, что мне говорят в ответ.

Совсем другое дело — политика. В ней некоторые вещи не допускают терпимого отношения. Но я стараюсь держаться далеко от политики. Это, однако, не совет. Гражданская позиция — достойное дело. Против отвратительных политических действий можно и нужно протестовать. Но бессилие не допускает власти, поэтому для такой установки не подходит политическая деятельность как таковая. Она всегда связана с личным соперничеством и властью.

Когда я писала про властную вертикаль, я назвала одну важнейшую ценность: свободу. Может показаться, что бессилие приведет к тому, что субъект попадет под власть других. Этого трудно хотеть, но это совсем не обязательно. Есть множество способов быть свободным. Во-первых, любой вид эскапизма освобождает. Если поэт ночью пишет великое стихотворение, то ему все равно, что днём у него на работе есть начальник. Если учёный открывает новое лекарство, то он занят своими опытами, и ему только лучше, если начальник возьмёт на себя руководство лабораторией (это разделение труда отлично описано у Б. Латура[129]). Правда, в науке приходится ладить с другими людьми, поскольку лаборатория — это коллектив. Однако, как правило, академические сообщества доброжелательны.

В искусстве трудно избежать конкуренции. И классические музыканты, и рок-группы хотят популярности, которая достается не всем и распределяется по чартам. И хотеть успеха для музыканта, поэта и художника естественно, это не то, что хотеть власти. Я же настаиваю, что и здесь должно быть бескорыстие. Я пишу книгу — это близко к искусству — и уговариваю себя не стремиться к ее популярности. Героем писательского бескорыстия был колумбийский философ Н. Гомес Давила, которого я когда-то переводила[130]. Свои замечательные книги он принципиально издавал тиражом не больше 100 экземпляров, он сознательно избегал славы. Исходно он вообще не хотел их издавать, а лишь подарить друзьям. К счастью, на 100 экземпляров друзья его уговорили.

Борьба с собственным тщеславием тоже вполне укладывается в религиозные ценности христианства и ислама, и думаю, что и буддизма.

Возвращаясь к свободе, отказ от стремления к популярности и успеху освобождает. Здесь я не говорю ничего нового, об этом давно учили философы, от стоиков до Спинозы. Ты можешь писать, что хочешь. И к этому же примыкает отказ от следования моде. Мода есть в том числе и в философии. Она сочетает в себе объективно актуальные вещи и некоторые престижные способы говорить о них. Объективно актуальные вещи зовут к тому, чтобы на них откликнуться, и это вполне согласуется с делом служения мышлению. Но философская мода тоже есть. Постмодерн, например, долго был в моде, уже когда не откликался ни на какие вопросы. Считалось хорошим тоном порассуждать о чем-то типа ризомы или симулякра. Это сказывалось на тематике дипломов, которые писали студенты, ибо молодые люди падки на моду. Противоядие от этого — изучать классиков. Аристотель, Кант и Гуссерль не в моде, но обеспечивают вечными проблемами. Чувствительность к различию актуального и модного — необходимое качества специалиста в философских вопросах. Когда ты откликаешься на актуальное — ты свободен для того, чтобы посвятить себя служению мышлению.

Следующая ценность, непосредственно связанная с установкой бессилия, — это мир и покой. К сожалению, она довольно часто остаётся в области ценностей, потому что спокойствие души далеко не полностью зависит от субъекта. В современной жизни очень многие люди страдают тревожностью и депрессией, и сами они ничего не могут с этим сделать. Они напряжены, их волнуют неважные вещи. Для них это вещи важные, и было бы наивно полагать, что их можно разубедить. Тревожность и склонность к депрессии никто не выбирал сознательно. Просто в нашей перевозбужденной культуре эти вещи по-своему способствуют адаптации. А когда адаптация срывается, возникает уныние, которое ещё меньше поддается произвольной коррекции. Грехом уныние можно назвать либо от полного непонимания его природы, либо только в той части, где оно родственно лени и безразличию. Однако множество людей, для которых единственное возможное состояние — депрессия, никак не подлежит осуждению в моральных и религиозных терминах.

Единственный выход, который мне здесь видится, — снова эскапизм в творчество. В нем можно выразить свое одиночество и отчаяние, свои страхи и тревоги, свои заботы — они облегчаются, поскольку само творчество становится заботой. Ощущение бессилия, если оно не осознанная установка, а пограничная ситуация или хронический упадок сил, лучше всего лечится самовыражением. Примерно то же говорят арт-терапевты и психоаналитики. Но в тяжёлом унынии, разумеется, подействовать может только квалифицированная медицинская помощь.

Собственно, вся картина бессилия как установки, которую я нарисовала в этой книге, обращена в основном к людям, не понаслышке знающим, что такое уныние. Мне думается, сознательное бессилие им (нам) должно подойти, потому что здорово экономит силы. Лучше не тратить их на борьбу, а на то, что я назвала эскапизмом.

К этому же набору ценностей — отказ от власти, свобода и мир, уход в творчество — примыкает ценность отстранения. Раньше я для себя называла его даже отчуждением, но меня переубедили. Отстранение очень полезно не столько как ценность сама по себе (хотя это тоже), сколько как инструмент для отказа от ненависти. Ненависть, ярость, гнев — отрицательные ценности, которые субъект бессилия ни в коем случае не должен допускать до себя. Они же рождаются из вовлеченности, к которой такой субъект тоже должен относиться как можно осторожнее. Установка бессилия очень плохо сочетается с вовлеченностью, а вовлеченность — для многих вещь очень привлекательная. Фактически, если субъект выбирает вовлеченность, он должен отказаться от бессилия, и наоборот. Отстраненность приводит к миру в душе. Именно она должна встать на место ненависти и гнева. Если есть силы для любви, то это, конечно, ещё лучше, но гораздо чаще ресурсов не хватает. Тогда на помощь приходит отстраненность. Человек просто пропускает мимо себя все плохое, что иначе вызвало бы ненависть, — он приучает себя об этом не думать, уходить, не претендовать на победу. У него же в качестве утешения есть эскапизм.

Однако и про любовь надо сказать несколько слов. Здесь я напрямую следую ценностям христианства и многим мыслям ислама. (Повторю, что незнакома с буддизмом и тем более даосизмом, но подозреваю, что и его представители не будут спорить.) «Любовь» — очень многогранное понятие. Его концептуальный анализ потребовал бы сотни книг. И тем не менее интуитивно все понимают, о чем речь. Грубо говоря, о способности отказаться от чего-то своего ради кого-то другого. От своего времени, от своего покоя, пожертвовать силами, мыслями, заботой. Иногда только ради того, чтобы другой был, как в случае с ребенком. Любовь крайне трудна, большинство людей любят очень умеренно и только при условии дополнительного топлива, каким является сексуальное влечение, потребность в потомстве, потребность в поддержке и защите и тому подобное. Большой заслуги в этом нет, но и требовать большего никто не имеет права. Не ненавидеть и не хотеть своего — уже подвиг.

Однако если речь идёт об отвлеченных типах любви, таких как любовь к искусству, к какой-то культуре, к книгам и к мыслям, все становится легче. Допущение бытия сущего требует открываться, быть с раскрытым умом,openminded, как говорят англичане. В любой культуре, в любой религии, в любой стране и любом мире есть чем восхищаться. Редкий автор не сказал ни одной хорошей мысли. Такая любовь по силам почти всем, здесь надо именно захотеть. Б. Манчо написал об этом замечательную песню Hemserim Memleket Nire (Друг, где твоя родина?). «Моя родина — весь мир», — отвечает он. Все люди одинаковы, но зачем-то делятся на партии, кланы, классы, сети и так далее. Допущение бытия сущего велит любить разные культуры и разные страны. Такая любовь очень подходит к установке бессилия. На этой основе можно и дружить с разными людьми, и понимать очень многое — не забывая при этом об ограничении собственной интерпретации. Однако когда некая незнакомая культура тебе нравится и тебя вдохновляет, то даже иногда можно включить интерпретацию. Если не претендовать собственной интерпретацией исказить эту культуру, то можно создать синтез своей культуры и чужой, можно придумать на стыке культур нечто новое, свое. Так, например, движение анатолийского рока в Турции синтезировало турецкие мотивы и поэзию и англо-американский рок, и это было совершенно замечательно. Такая творческая интерпретация, такое вдохновение не запрещаются, они не искажают существующее, они рождают новое.

Надо сказать ещё одну вещь. Говоря об отстранении, я сказала, что бессилие требует избегать любой вовлеченности. С любовью это входит в противоречие. Отстраненная любовь — это вообще не любовь. Любовь требует действия, она владеет субъектом, она мобилизует его чувства. Аккуратно сохранять себя в беспристрастности можно, но тогда не надо говорить, что ты кого-то или что-то любишь. Поэтому до пределов ни отстранение, ни любовь дойти не могут, они, так сказать, достигают равновесия. Отстранение точно встаёт только на место ненависти. Если субъект имеет счастье испытать любовь, отстранение он может оставить.

Это был обзор основных ценностей бессилия.