Бессилие выключает конституирование смыслов и построение проектов. Это полное отсутствие власти, а власть, как было указано выше, входит составной частью в знание и понимание. Поэтому в пиковом опыте бессилия понимание невозможно. Как мы уже видели, по большей части в нем можно только плакать или неподвижно лежать. Казалось бы, добровольно никто не захочет переживать нечто подобное. Однако отказ от власти и бессилие может быть осознанной экзистенциально-феноменологической позицией. Необходимость ее обдумать возникает тогда, когда сартровское пищеварительное понимание и стремление присвоить себе как можно больше всего перестают удовлетворять. Обнажается их недостаточность.

Ключевая интенция — именно неудовлетворённость властной позицией по отношению к пониманию и знанию. Ведь почти о любом смысле можно сказать, что он превышает субъекта, что его, в принципе, нельзя переварить всецело. Есть другой способ составлять себе понимание: когда не знаешь, что думать, и не особо стремишься прийти к одному окончательному мнению. Субъект позволяет мыслям свободно приходить ему в голову, разным и противоречивым мыслям. И он позволяет себе не понимать, принимать мир таким, какой он есть, чужим и неосмысленным. Субъект отказывается от власти как стремления прийти к одной «единственно правильной мысли», стремления сделать локальную истину тотальной. Он открывается к противоречащим свидетельствам. Тоталитарное мышление достаточно критиковали философы постмодерна и продолжают критиковать современные философы. Отказ от претензии на власть действует на мышление очень освежающе и освобождающе.

Как понимание является видом власти, так и построение будущего, пусть даже в мечтах, это тоже типичная властная претензия. За будущее нам всегда очень хочется бороться. За «светлое будущее», за приход дивного нового мира. За справедливость, равенство, братство и так далее. Даже родители естественным образом борются за светлое будущее своих детей, и нередка ситуация, когда они борются за это с ними же. Родители заставляют ребенка оканчивать университет, когда у него призвание быть музыкантом. Или, наоборот, муштруют игре на ненавистных клавишах, когда он хочет играть в футбол. И уж тем более родители обучают ребенка смотреть на мир их глазами, знать не желая об альтернативах. Экзистенциальные проблемы воспитания (в каком возрасте ребенок может решать, каким ему быть, что думать и делать? Когда субъект начинает отвечать за себя?) очень болезненны. Воспитания без власти не бывает.

Все такие властные претензии исключаются опытом бессилия. Ценно в переживании бессилия именно его воспитательное значение, которое не может быть достигнуто никаким другим путем. Бессилие ведёт к встрече с миром, каков он есть, бессмысленным и безжалостным. И затем, проходя, оно раскрывает путь к смирению и принятию мира.

Ценна ли борьба? Например, борьба за будущее. Кому нужен человек, который погружен в планы на борьбу? Как правило, он нужен только самому себе. Погружаясь в планирование, человек сущностно остаётся в одиночестве. Это очень ясно опять у Хайдеггера, который подчеркивает экзистенциальный характер планирования. В моменты подлинной экзистенции ты совершенно одинок. Это одиночество у Хайдеггера связывается с избавлением от das Man, со свободой. Свобода это всегда одиночество, было бы иллюзией думать иначе.

Но мир человека — это мир людей. Хайдеггер рисует Других как среду das Man, некое душное зомбирующее большинство, общество каких-то недалёких обывателей. У него почти ничего нет ни о любви, ни о дружбе, ни о сострадательном отношении к окружающим, ни об их принятии и прощении. Он от этого очень далек.

Здесь хотелось бы вспомнить Левинаса. Для Левинаса Другой не может и, главное, не должен быть интенциональным предметом[52]. Левинас не только экзистенциалист, он религиозный этик. Другой уязвим и беззащитен, он взывает к твоей милости. И в то же время он тебя превосходит, он несёт в себе неотъемлемую другость и инаковость, которые ты можешь только принять, но не сможешь понять в значении поиметь, не сможешь переварить и присвоить себе, никогда не получишь в свою власть.

Это — прямая дорога к тому, чтобы занять экзистенциальную позицию принципиального бессилия. Занявший такую позицию, субъект отказывается от пищеварительной функции конституирования смыслов. Он предстоит другому человеку и миру без намерения захватить их в свою власть. Они для него не интенциональные объекты в гуссерлевском смысле этого слова.

Конечно, в том смысле, что он их смотрит, их как-то воспринимает и, конечно, что-то при этом все же понимает и думает, они являются интенциональными объектами. Нельзя не думать и не понимать совсем ничего (или, может быть, можно, но не долго). Так или иначе, какое-то сосуществование требует понимания.

Но при этом важно отречься от властной претензии. Другие и мир существуют не для моего господства. Я отказываюсь присваивать себе мир. Я исключаю себя из числа эксплуататоров и собственников. Речь идёт об очень глубоком отказе от проектов и интенциональных набросков, без которых невозможно обыденное понимание. Именно эта сторона бессилия интересует меня здесь прежде всего.