Левинас стоит на позициях этики, хотя в очерке «Заметки о смысле» не всегда разводится этика как нормативное мышление и экзистенциализм как описание души, встречающей Другого. Но главное, что как бы взрывает уверенность в себе монадическогоЯ, —это именно встреча с Другим.

Я уже писала,что Другой у Левинаса — не интенциональный предмет.С интенциональностью Левинас связывает именно конституирование смысла,некое втягивание предмета внутрь горизонта Я,овладение. «В настоящем присутствие у-держивается в руке[main-tenant].Именно у-держание,хватка рукой приравнивает“саму вещь”к тому,чего“хочет”интенция мысли,к тому,на что она направлена.Рука удостоверяет глаз,именно рукой — несводимо к тактильному ощущению — осуществляется схватывание и усвоение.Ухватить рукой не значит просто ощутить,это значит —“подвергнуть испытанию”. <...> Воспринять — это ухватить, а понятие, Begriff, есть с-хватывание [com-prendre, по-нимание]. Адекватность мышления и бытия на всех уровнях реальности конкретно подразумевает всю внутреннюю структуру чувственной истины, на которой неизбежно основывается истина идеальная»[135]. (Я уже писала в главе 3, что понимание во многих языках отождествляется с хватанием и присвоением.)

Другого хватать, присваивать и усваивать, удерживать, переваривать, изучать, раскладывать по полочкам, понимать и интерпретировать — нельзя. Ещё раз повторю, что у Левинаса не только нормативно нельзя, но и дескриптивно это не происходит. И вот в отношении Другого наше сознание оказывается пассивным:

«Дорефлексивное я в пассивности самости: только в качестве самости, в качестве я-поставленного-под-вопрос может быть помыслена этапассивность, которая пассивнее всякой пассивности, пассивнее той пассивности, которая внутри мира остается лишь оборотной стороной активности и которая — под видом материальности — подразумевает сопротивление материи, пресловутое пассивное сопротивление»[136].

Он не раскрывает свои слова «пассивнее всякой пассивности». Насколько я понимаю, он имеет в виду, что обычная пассивность рецептивна, это воздействие внешнего на нашу воспринимающую способность, аффицирование. Тогда, конечно, имеет место пассивное сопротивление. Фотон падает на сетчатку глаза, и чтобы нейрон сетчатки возбудился, фотон передает ему свою энергию. Такого рода пассивность не встречается у Гуссерля, хотя трудно отрицать, что именно с нее начинается большая часть опыта. Но Гуссерля это не интересует, поскольку не связано с сознанием, находится в области эмпирической науки. Так что тут дело не феноменологии. Однако же это пассивность, хотя обычная — оказывающая сопротивление.

Что же имеет в виду Левинас, говоря о другой пассивности, более пассивной? Очевидно, она не оказывает никакого сопротивления. Но как это может быть? Левинас говорит: потому что Другой всегда уже тут, он дан мне изначально. Он важнее меня, больше меня, буквально превосходит меня бытием:

«Так Бесконечное затрагивает Я безначально, впечатываясь, словно след, в абсолютную пассивность, предшествующую любой свободе; являя себя как «ответственность-за-Другого», этой затронутостью пробужденная. Высший смысл такой ответственности состоит в том, чтобы мыслить Я в абсолютной пассивности Себя—как сам факт замещения Другого, становления его заложников, и в этом замещении не только быть иначе, но и, освободившись от conatus essendi, иначе, чем быть. Онтологический язык, еще используемый в «Тотальности и Бесконечном», с целью исключения чисто психологического значения предлагаемого анализа, ныне отставлен. И сам анализ отныне отсылает не к опыту, в котором субъект всегда тематизирует соразмерное ему, но к трансценденции, где он отвечает за то, чего не измерили его устремления»[137].

Здесь мы видим очень важную мысль: пассивность, а это предстояние Другому, открывает выход к трансценденции. С этим же мы встречались и ещё встретимся у Мариона.

У Левинаса этика построена на предельном требовании любви к Другому. Другой абсолютно беззащитен и взывает к помощи, милосердию, жертвенности. Левинас все время повторяет слова о «лике»: лик Другого наг, в него всегда можно выстрелить наповал, но всегда можно и защитить его. Пассивность у Левинаса всегда всё-таки связана с активностью, это две стороны одной медали. Он находит это у Гуссерля и сам постоянно подчеркивает[138]. Пассивно мы предстаем Другому, когда отказываем конституировать его смысл на свой лад. Но всегда мы и активно движемся навстречу ему, ибо таков долг.

Впрочем, абсолютную пассивность Левинас упоминает не только в связи с Другим. Так же мы относимся к смерти:

«Быть временным означает и двигаться к смерти, и иметь в своем распоряжении время, то есть идти против смерти. В том, каким образом угроза неотвратимо воздействует на меня, коренится и моя подверженность угрозе, и существо страха. Отношение к мгновению, исключительный характер которого фактически связан не с тем, что оно — на пороге небытия или возрождения, а с тем, что в жизни оно являет собой невозможность любой возможности, — проявление абсолютной пассивности, рядом с которой пассивность чувственного восприятия, перерастающая в активность, лишь отдаленно напоминает пассивность. Страх за мое бытие, являющийся моим отношением к смерти, это не страх перед небытием, а страх перед насилием (тем самым он перерастает в страх перед Иным, перед тем, что совершенно непредвидимо)»[139]. Поэтому, можно сказать, пассивность находится в самых экзистенциально определяющих точках.

И с пассивности все начинается. В нас впечатывается нечто, из чего мы потом, когда конституирующее Я включится, начинаем создавать смыслы. Чем сильнее было пассивное впечатление, тем важнее окажутся для нас эти смыслы. В конце концов, перед ясперсовскими пограничными ситуациями мы тоже пассивны. А они — определяющие константы нашей жизни.

То есть надо внимательным образом относиться к моментам собственной пассивности. Они как бы посылаются нам бытием. В эти моменты мы открыты бытию. Когда мы смотрим на себя без шкуры эпохэ, мы видим, что наше сознание обнажено и полностью рецептивно. Бытие входит в него, создаёт его, создаёт в нем мир реальности.