Но я отвлеклась.

Как уже стало ясно, в бессилии человек возвращается к самому себе. Он больше не претендует на то, чтобы овладевать миром и тем более влиять на других людей. У него остаётся только он сам. Поначалу кажется, что это очень мало. Это естественная реакция человека, изначально развернутого к миру и желающего присвоить его и обратить себе на службу.

Самый частый случай перехода от присвоения к бессилию — это несчастная любовь. Это, думаю, знакомо почти всем. Наш мир так устроен, что любовь имеет для человека важнейшее экзистенциальное значение. С ней, особенно у молодых людей, связаны самые глубокие страдания.

В любви другой человек нужен нам онтологически. Наша жизнь строится вокруг себя и его одновременно. Если любовь счастливая, то возникает совершенно особое состояние обращенности на другого. Возможен особенный тип слияния, образования диады из двух субъектов. Многие психологи считают это неверным расположением, советуют сохранять автономию, но это значит ничего не понять в любви. «Мир между любящими сгорел», — писала Ханна Арендт[14]. Или любимый для любящего — это и есть мир. Или это его путь к миру.

О любви можно писать бесконечно, и многие сделали это лучше меня. Сейчас это не моя тема.

Я же в контексте бессилия обращусь к несчастной любви. Здесь крушение, трагический обрыв будущего, лишение огромной части мира. Некоторым даже телесно становится тяжело дышать и двигаться.

Та песня Барыша Манчо, которую я упоминала во Введении, которая натолкнула меня на тему бессилия, посвящена, вообще-то, просто несчастной любви. Бессилие видится единственным выходом, надежды никакой нет. И это единственный подлинный выход. Именно через такое испытание субъект должен пройти, никуда не сворачивая. Не искать утешения, отказаться от проектов, сосредоточиться на собственном крушении, присвоить его себе, создать себя из собственного Ничто. Не очень много из этого создашь, но это приближает к некоторому минимальному способу существования.

Здесь у Манчо главная тема — слезы. Я уже упоминала выше книгу Х. Плеснера «Смех и плач». Плеснер, пишет, что это особые чисто человеческие состояния. Ни одно животное не смеётся и не плачет. Смех сейчас не наша тема, а плач в состоянии бессилия естественен. Плач — это тот момент, когда глубокое экзистенциальное переживание бессилия захватывает не только сознание, но и телесность, вовлекает в себя человека целиком. В этот момент как бы даже сходит на нет психофизическая двойственность человека, душа не отделена от тела. В некотором смысле это особо гармоничное состояние, если ему не мешать. Недаром экзистенциальные психологи советуют своим клиентам не стесняться плача.

Наша культура сильно репрессирует плач. Собственно, она репрессирует вообще многие напоминания о страданиях. Репрессированы мысли о смерти, сама смерть скрыта и не часто обсуждается в публичном пространстве. В социальных взаимодействиях большинство людей демонстрирует благополучие, избегают открыто обсуждать проблемы. В социальных сетях нелегкие публикации делаются под замком, для близкой аудитории. Впрочем, иногда можно наблюдать и противоположный тренд, на особое внимание к травмам и ущемленности. Русскоязычное пространство, как кажется, не так репрессивно к проблемам, как западноевропейское и американское.

В связи с темой плача обязательно появляются гендерные различия. С точки зрения нашей культуры, женщины плакать имеют право, а мужчины должны сдерживаться, в крайнем случае плакать в одиночестве. В Турции с этим несколько проще, хотя гендерная идеология «мужчины не плачут» есть и там. Что в целом говорит о том, что мужчинам идеологию бессилия принять труднее, чем женщинам. Однако, если все же допустить ее до себя, она объединит оба пола. Гендерные различия, скорее всего, неизбежны, вряд ли они могут исчезнуть полностью. Для меня это истина грустная, но надо ее признать. Плеснер про них тоже пишет, причем несколько пренебрежительно по отношению к женщинам, но затем от этой темы уходит и переходит к общезначимым структурам плача. И формулирует одну очень важную мысль: плач возникает как осознание необратимости времени, ухода возможностей[15]. Этому можно сопротивляться, а можно это признать, и тогда открывается некий выход. Впрочем, не всегда сознание необратимости времени заставляет плакать. Нужна какая-то упомянутая вначале связь со своим телом.

Как бы то ни было, плач гармонизирует бытие, это прочитывается у Плеснера, и я согласна с этим.