И тут мы можем найти одну разумную границу между пищеварительным пониманием и полным отсутствием понимания. А именно, это созерцательное отношение к феноменам, отношение к ним как кдару. Марион излагает нечто подобное в дискуссии с Ж. Деррида, которая так и называется — «О Даре»[57]. Там он проводит мысль, что феномены «даются», это данность,Gegebenheit. И как таковые они уже только во вторую очередь конституируются, то есть распознаются, понимаются и интерпретируются. На этом шаге данности остановиться практически нельзя, но его можно стараться удержать.

Поэты создают свой мир, не претендуя на овладение внешним миром, но для учёных, философов и тем более людей-практиков это не выход. Про практиков надо размышлять отдельно, а в том, что касается учёных и философов, теория дара предстает таким образом: феномены должны вести сознание за собой, не давая ему заняться излишним конституированием. Конечно, если быть последовательным, «идти за феноменами», как бы честно субъект этого ни хотел, без мыслей невозможно. А там, где мысли, конституирование какого-то смысла происходит всегда. Но есть надежда, что субъект сможет хотя бы предварительно отделить собственную интерпретацию от того, что ему даёт сам феномен. Феномен есть дар, и смысл, который даёт феномен, это тоже дар. Дар принимать разрешается, это нельзя приравнять к пищеварительному отношению.

Марион часто употребляет термин «созерцание». В «Насыщенном феномене» это у него термин, заимствованный в основном у Канта, во вторую очередь, у Гуссерля. В дискуссии «О даре» он употребляет это слово более неформально. Созерцание, говорит он, должно превосходить понятия. Если мы созерцаем треугольник и доказательство теоремы о сумме углов, то понятия соответствуют созерцаниям. Поэтому мы думаем, понимаем, решаем задачу как на уровне понятий, так и наглядно представляя себе геометрическое построение. В математике не место насыщенным феноменам, поскольку нет ситуаций, когда мы что-то созерцаем, а выразить в понятиях не можем. Можно сказать, что сама математика состоит в выражении в понятиях того, что созерцается, и многого сверх этого. У Мариона насыщенный феномен даже не созерцается полностью, и тем более не допускает выражение в понятиях. Кстати, понимание возможно и без оперирования понятиями, это, мне кажется, Мариону следовало бы добавить. Мы можем, например, наблюдать законы работы некоего механизма и понимать их до такой степени, что предскажем движение его составляющих, при этом не зная ни названия деталей, ни формулы технических характеристик устройства. Но мы пока примем, что понимание происходит в понятиях, словами.

Тем более это так в случае текстов, с которыми обычно работает философ. И здесь позиция бессилия, которую мы принимаем частично, на уровне дара, заключается в том, чтобы прислушиваться к самому тексту,открытьсячужим смыслам и идеям, по возможности исключить интерпретацию. Конечно, это не является полным бессилием. Мы обязательно что-то будем понимать. И скорее всего, мы будем понимать то, что нам близко и соответствует нашим ожиданиям и лежит в русле наших привычек. Тем более, если это будет соответствовать нашим симпатиям. С этими постоянными склонностями понимающего сознания можно только работать, но исключить их нельзя.

Каждый текст может предстать перед читателем целым миром, в который можно войти с открытым сердцем и открытым умом (у англичан есть хорошее словоopenminded). Правда, это всегда может обернуться опасностью. Тексты бывают разные. Все заслуживают открытого сознания у читателя, но не все заслуживают того, чтобы в их мире жили. Непонятно, в какой момент выносится суждение о том, что данный текст «не мое». Тем более непонятно, что делать, если на такой текст надо, например, писать рецензию. Аскеты от философии, думается, писания рецензий должны избегать.

Имеем ли мы право что-то вынести из текста и как-то это присвоить, сделать своим? Это ведь всегда происходит, и писатели пишут тексты не для того, чтобы остаться непонятыми. Любому автору, наоборот, хочется, чтобы читатели восприняли его идеи, а значит, сделали их своими (правда, иногда это выглядит довольно страшно). Здесь нам и помогает идея дара. Не переваривая смыслы, мы можем принять их в дар. Это значит, что они, по сути, должны во многом оставаться для нас чужими. Экономика дара, о которой говорят Марион и Деррида, не совпадает с обыденной экономикой. В норме то, что ты получил, — твое. Но дар полностью присвоить нельзя, при этом в то же время от него нельзя отказаться. Дар смысла именно таков. Он превосходил субъекта при получении и остался таковым после присвоения. Марион относится так к Откровению, а экзистенциальная позиция бессилия относится так ко всем феноменам, то есть ко всему.

Кстати, так рождаются множественные миры у одного субъекта. При отказе от присваивающего понимания он погружается в каждый мир — например, мир Достоевского, Канта, Мейясу и так далее — полным погружением. Он не берет у каждого что-то для себя, переиначивая потом так, что автор бы себя не узнал. Он принимает каждый мир как уникальный и самодостаточный, ведь это насыщенный феномен. Только поэтам и мечтателям дозволяется строить свой приватный мир, который поэты имеют моральное право вынести для обозрения аудитории. Остальным подобает большая скромность. Тем более, что поэты часто пишут не от себя, а передают внешние идеи, воспринятые ими по интуитивным каналам (из культуры, языка или свыше). Бессилие предписывает полученные извне идеи сохранять в чистоте, но делиться ими не запрещает.