Тема переплетения знания и власти была общим местом в философии второй половины 20 века. По большей части исследования были сосредоточены на том, как власть манипулирует знаниями в целях осуществления властных практик. Под таким углом, например, рассматривает знание М. Фуко. Вот характерные для него слова: «Я полагаю, что в любом обществе производство дискурса одновременно контролируется, подвергается селекции, организуется и перераспределяется с помощью некоторого числа процедур, функция которых — нейтрализовать его властные полномочия и связанные с ним опасности...»[17]. Здесь Фуко употребляет собственный термин «дискурс», но эти слова можно отнести и к знанию вообще. Если оставить в стороне социологические аспекты, то в этом он следует Ницше. На мой взгляд, никому не удалось так ярко показать властную сущность знания, как Ницше. Остановимся на его идеях.

Прежде всего, он релятивист и не верит в единственную абсолютную истину. «.И сфинкс также имеет глаза — а следовательно, существует и много “истин”; а следовательно, истины совсем не существует»[18]. Он не интересуется устройством мира. Проблемы философии математики и физики — не его проблемы. Истина для него вообще не то, что совпадает с реальностью. Истина — это чисто инструментальная вещь, орудие для действия в мире: «Весь познавательный аппарат есть абстрагирующий и упрощающий аппарат — направленный не на познавание, но на овладевание вещами: “цель” и “средство” так же далеки от истинной сущности, как и “понятия”. При помощи “цели” и “средства” овладевают процессом (измышляют процесс, доступный пониманию), а при помощи “понятий” — “вещами”, которые образуют процесс»[19]. Именно это утверждается в эволюционной эпистемологии: познание всегда было орудием для адаптации и никогда целью самой по себе. Ницше останавливается на анализе категорий, которые, по его мысли, появились как необходимые упрощения для экономии мышления. Все наше мышление есть орудие для действия в мире. Именно так понимают мышление и эволюционные эпистемологи, например Г. Фоллмер[20]и К. Лоренц[21]. Оно не должно соответствовать миру, оно лишь должно помогать в нем выживать. Это идея Ницше: «Истина есть тот род заблуждения, без которого некоторый определенный род живых существ не мог бы жить. Ценность для жизни является последним основанием»[22].

Однако Ницше не останавливается на констатации того факта, что мышление приспособлено для адаптации. Наоборот, такая формулировка его бы возмутила, потому что «адаптация», «выживание приспособленных» есть, согласно его кодексу чести, унижение для человека высшего порядка. Он стремится дать новую систему ценностей не для выживания, а для формирования исключительного субъекта, для развертывания его силы, мощи, мужественности. Все это входит в его понятие «воля к власти».

Волю к власти Ницше трактует очень широко. Она действует даже в неживой природе, в виде «внутренней воли»[23]! (Здесь Ницше иногда похож на панпсихиста). Что же касается животных, то «по отношению к животному можно вывести все его влечения из воли к власти»[24]. Фактически воля к власти есть некая жизненная сила, «жизненный порыв» Шелера и Бергсона. С властью в узком смысле она может не иметь ничего общего.

Нам важно проследить, как такой воле к власти может служить знание. «Познание работает как орудие власти. Поэтому совершенно ясно, что оно растет соответственно росту власти»[25]. «“Истинно” со стороны чувства — то, что сильнее всего возбуждает чувство — “я”; со стороны мышления — то, что сообщает мышлению наибольшее чувство силы; со стороны осязания, зрения, слуха — то, чему оказывается наибольшее противодействие. Следовательно, высшие степени деятельности вызывают по отношению к их объекту веру в его “истинность”, т. е. действительность. Чувство силы, борьбы, противодействия убеждает в том, что существует нечто, чему здесь противодействуется. Критерий истины лежит в повышении чувства могущества»[26].

Последняя фраза очень важна, и эту мысль стоит развить (Ницше ее многократно повторяет). Чувство могущества действительно, по-видимому, неразрывно связано с продуктивным мышлением. Могущественным себя ощущает творец, создавший произведение. Яркое удовольствие, которое сопутствует пониманию сложного материала, связано с возможностями его дальнейшего развития, интерпретации, манипулирования им. Познание это овладение, присвоение себе новых мыслей, обогащение себя. Это неразрывно связано с могуществом и волей.

Можно сравнить Ницше с Ж.-П. Сартром. Вот как выражает эту мысль Сартр: «К тому же присваивать, как мы указали в преамбуле к четвертой части, — значит знать. Поэтому научное исследование является не чем иным, как усилием и стремлением к присвоению. Открытая истина, как и произведение искусства, есть мое знание; оно является ноэмой мысли, которая раскрывается, только когда я формирую мысль, и которая поэтому появляется определенным способом, и я поддерживаю ее существование. Именно мной раскрывается лицо мира, я его открываю. В этом смысле я творец и владелец. в познании сознание привлекает к себе свой объект и впитывает его в себя; познание — это усвоение. Труды по эпистемологии во Франции кишат пищевыми метафорами (усвоение, выделение, ассимиляция). Таким образом, здесь есть движение растворения, которое идет от объекта к познающему субъекту. Познаваемое преобразуется в меня, становится моей мыслью»[27]. Безусловно, обладание тоже есть вид власти, так что Сартр здесь близок к Ницше. Сартр далее высказывает очень важную мысль: «пищеварительное» отношение к познанию фактически уничтожает объект. Будучи познанным, он ассимилируется, составляет содержание мысли субъекта и уже не может существовать в качестве неизвестного, привлекательного, тайного. Мы уничтожаем то, чем овладеваем, что познаем. Манипулируя им, интерпретируя и толкуя его, мы сводим его к собственным понятиям. Чтобы понимать, мы накидываем на объект знакомую сетку категорий. Мы подыскиваем примеры из жизни, мы делаем новое знание обжитым. Мы готовы теперь и навязать его другим, и чем лучше мы его присвоили, тем ближе мы к тому, чтобы его навязывать. Так власть над знанием непосредственно переходит во власть над людьми (разве не таково часто преподавание?).

Ницше это ничуть не беспокоит. Власть несравненно важнее истины, поэтому допускает обман и хитрость: «Увеличение “притворства” по мере того, как мы поднимаемся по иерархической лестнице существ. <...> Высшие люди, как Цезарь, Наполеон (слова Стендаля о нём); также и высшие расы: итальянцы, греки (Одиссей); многогранная хитрость составляет существо возвышения человека... <...> Оптика всех органических функций, всех сильнейших жизненных инстинктов; ищущая заблуждения сила во всякой жизни; заблуждение как предпосылка даже мышлению. Прежде “мысли” должен был уже быть “вымысел”; приспособление материала с целью получения тождественных случаев, видимости равенства первоначальнее, чем познание равного. “Волю к истине” нужно в силу этого исследовать психологически: она не есть моральная сила, но форма воли к власти»[28]. Здесь, правда, он немного противоречит сам себе — то у него воля к власти требует хитрости, то все же сопрягается с некоей волей к истине — но общая мысль понятна. Овладеть любой информацией предпочтительно с целью манипулирования ею, нежели сохранения ее в неприкосновенности. В то время как только второе открывало бы путь к дальнейшему более глубокому познанию.

Сартр, заметим, в анализе познания как обладания идёт дальше Ницше. У Ницше познание по существу не может быть истинным. В его мире «истину» надо заключать в кавычки, истинно то, что полезно и увеличивает власть. Однако в опыте обычного человека, тем более в опыте учёного, довольно часто приходится иметь дело с нейтральной истиной. Математик доказывает теорему, физик открывает свойства элементарных частиц, филолог исследует древний язык. Во всем этом выход на практику может быть, а может и совсем не просматриваться. Опустим те соображения, что наши познавательные способности сложились эволюционным образом или исторически. Так или иначе, в меру своих сил, сейчас они могут работать в направлении чистого познания. Ницше такую ситуацию не рассматривает, а Сартр вполне имеет ее в виду.

Чистое познание не в меньшей степени обладание, чем практическое. Здесь власть субъекта распространяется в область мысли, но это та же власть и от нее неотъемлемо насилие. Прежде всего это касается понимания и всегда присутствующей в понимании интерпретации. Опять обратимся к Ницше, он интерпретацию упоминает, правда, в странном контексте, говоря о животном мире. Но эти слова относятся к интерпретации вообще, к любой интерпретации: «Воля к властиинтерпретирует(при образовании органа речь идёт об интерпретации): она устанавливает границы, определяет степени, различия во власти. Простые различия во власти не могли бы ещё ощущаться как таковые — тут должно быть ещё нечто, желающее расти, которое интерпретирует всякое другое нечто, также желающее расти, в отношении его ценности. В этом — одинаково. В действительностиинтерпретация сама есть лишь средство достигнуть господства над чем-нибудь»[29].

В отношении к мысли это представляется безусловно истинным. Мы овладели идеей, понятием, теорией, природным законом, законом языка — если можем интерпретировать это. Это значит сформулировать другими словами, подобрать примеры, перенести в новую область, сделать предсказания (физика), использовать для решения задач (математика), перевести неизвестный текст (филология). Именно это имеет в виду и Сартр.

Это называется «овладеть». Таким образом мы распространяем свою субъектность в новую область, начинаем там осваиваться и жить, а это значит пропадает «господство тайны тайн», как выразил это Хайдеггер.

Знание, безусловно, является видом власти. Во-первых, это власть над миром посредством техники (в т. ч. гуманитарные технологии). «По большей части мы хотим обладать идеей вещи вовсе не для того, чтобы эту вещь видеть, а лишь для того, чтобы удобнее было ею манипулировать. Мы пользуемся идеей как инструментом»[30]. Во-вторых, это власть над людьми посредством авторитета и позиции эксперта. В любом научном субсоциуме есть критерии допуска новых субъектов, и во многом таким критерием является овладение соответствующим дискурсом. И выносят вердикт эксперты (а также сам дискурс, приобретающий, таким образом, некоторую субъектность). В гуманитарных науках это непосредственно так, в естественных — дискурс нужно заменить на парадигму в куновском смысле. Перетасовывание субъектов с одних позиций в дискурсе на другие происходит вследствие специфического желания субсоциума развивать свой дискурс. Например, студенты выбирают научного руководителя, ориентируясь на то, насколько его дискурс (в лекциях, спецкурсах и докладах) кажется им продвинутым — а это обычно значит соответствующим моде.

Здесь видно, какой немалой силой обладает мысль в таких ситуациях, которые выходят за пределы собственно мышления и захватывают социальные расклады. Тем более сокрушительной силой она может обладать в теоретических дискуссиях. При этом важнейшую роль играет упомянутый дискурс, то есть способ выражения мысли. Даже очень правильные вещи, сказанные на немодном языке, тушуются и забываются перед банальностями, поддержанными модой. Это власть языка.

Обратимся к случаю философского мышления. Здесь знание, овладение и интерпретация особенно губительны. Великие мыслители прошлого нередко строили системы. Иногда нельзя сказать о системе, но явно видна руководящая идея. В зависимости от темперамента автора те или иные аргументы учитывались или не учитывались, различные соображения приносились в жертву общему целому. Философы выходили, так сказать, на поле чистого мышления и возделывали его на свой лад. Очень многие подыскивали аргументы, придавая им видимость строгости. Часто они сами жили в построенных ими зданиях, своей жизнью ручаясь за их прочность и надёжность.

Почти к любой такой системе и теории (от Платона до Гегеля и Делеза) последователи находили множество возражений. Что помешало самим философам их увидеть? Нежелание? Излишняя самоуверенность? Я полагаю, они слишком увлеклись своей властью над мышлением. Они ощутилимощь разума. И точно по Ницше, это ощущение мощи было связано с волей к власти, а не с созерцанием истины. Мощь очень подозрительная вещь. Мысль гибка, и разум легко переходит от познания к насилию. Сартр сказал бы: они познали объект и тем самым уничтожили его.

Про такой аспект воли к власти, как преобразование окружающего мира, излишне даже упоминать. Тут власть абсолютно неприкрыта, никакой особый анализ не нужен. Овладение природой и ее уничтожение у всех на виду. К той же теме относится и хайдеггеровское господство постава[31].

Про волю к власти в межличностных взаимоотношениях тоже сказано достаточно. Ницше бы ее, безусловно, одобрил, но на деле она ведёт к взаимному порабощению. Никакой свободы власть не даёт. Она неразрывно связана с управлением и ответственностью, с необходимостью манипулировать подчинёнными, следить за ними для обратной связи, подозревать их. Чем больше власти, в пределе у тирана, тем больше его зависимость. Ницше недаром превозносил хитрость властных людей, она им обязательно нужна, но какую свободу даёт хитрость? Она же искажает собственное мышление сильнее, чем информацию для окружающих.

Тем более весомый аргумент против упоения властью даёт Гегель в притче о господине и рабе. Конечно, изначально господин достоин своей власти, он смелее и мужественнее раба. Но как только устанавливаются собственно властные отношения, так господин утрачивает связь с миром («...господин, который поставил между вещью и собой раба, встречается благодаря этому только с несамостоятельностью вещи и потребляет ее полностью; сторону же самостоятельности [вещи] он предоставляет рабу, который ее обрабатывает»[32]. Это же, заметим, характерно и для власти над предметом познания. Как только ты им овладел, так познавательную связь с ним ты утратил. Для познавательной связи необходимо непонимание, вопрошание и отделенность, необходимо удивление. Об этом хорошо писал Г. Б. Гутнер[33]. Гутнер фактически рассматривает переход от манипулятивного отношения к предметам как средствам к познавательному отношению к ним как цели. Причем в качестве предметов могут служить и идеи, и понятия, и мысли. Все это можно использовать, а можно созерцать. И изначально мы всегда используем. Отношение к средству первично. К созерцанию мы приходим потом (если приходим).