Что такое понимание? Нелегко дать ответ на этот вопрос. Много разночтений возникает из-за того, что понимание, так сказать, понимается по-разному. Можно понять математическую теорему, текст на иностранном языке, принцип работы механических часов, переживания своего друга, академическую музыку, самого себя и свой мир. Можно понять или не понять философский текст. Ясно, что это разные типы понимания, задействующие разные когнитивные и гносеологические механизмы. Я буду говорить о понимании в достаточно широком смысле, как бы это ни было опасно. Все виды понимания объединяются общей чертой: все они происходят «внутри» субъекта. Это, говоря словами Гуссерля, конституирование смысла[43]. Наша сознательная жизнь во многом и состоит из понимания. Мы понимаем свой жизненный мир, себя самих и свои планы. Мы «движемся всегда уже в некой бытийной понятливости»[44]. Невозможно отключить понимание, поскольку оно предшествует любой мысли.

Это постоянно подчеркивал Хайдеггер в «Бытии и времени», и эта мысль восходит к Гуссерлю. Конституировать смысл и есть понять. Понять означает присвоить себе, интегрировать в свой мир. Гуссерль останавливался на чисто мысленных интерпретациях, Хайдеггер подчеркивал важность действия в мире, возможностей, набросков, проектов. При этом у Хайдеггера бытие в будущем приоритетнее бытия в настоящем, экзистенция — это выступание из себя, вперед-себя-забегание, или, как переводит В. Бибихин, бытии-вперед-себя[45].

Что означает понять, помимо нейтрального «конституировать смысл»? Остановимся на этимологии слова:понятьпроисходит отпоиметь, «поять». Это так в русском, а также в романских (comprendreотprendre —брать). В германских не так, однако в них есть синоним —схватить(grasp, auffassen, begreifen) также в значении понимания. В турецком тоже есть словоkavramak, что означает одновременносхватитьипонять. Можно «схватить мысль». Когда мы понимаем, мы присваиваем себе, мы начинаем обладать, обретаем власть. Это не только этимологические игры. В предыдущей главе мы видели, что понимание имеет глубинную связь с обладанием. Мы присваиваем себе идею, она делается наша. Мы расширяемся, распространяем свой мир вовне. Чем больше мы понимаем, тем сильнее и свободнее оказываемся перед лицом новых мыслей. Уже не говоря о таких аспектах проблемы, как «знание — сила» (для практических действий в мире).

Вот как об этом пишет Левинас: «Дарованность же осуществляется в берущей руке, то есть в захвате [mainmise], присутствие становится в собственном смысле (eigentlich) присутствием, присутствием “во плоти”, а не просто образом: в настоящем присутствие у-держивается в руке [main-tenant]. Именно у-держание, хватка рукой приравнивает “саму вещь” к тому, чего “хочет” интенция мысли, к тому, на что она направлена. <...> Захват есть не просто использование орудий, умение ими владеть, как того хотел Хайдеггер, захват есть прежде всего присвоение»[46]. А. Ямпольская комментирует это место: «Разумеется, такая истина уже не может быть истиной (адекватного) познания, которое предполагает, что сам предмет скроен по мерке познающего, что он присутствует перед нами, что он доступен нам. А если предмет не соответствует нашим представлениям о нем — тем хуже для предмета: интенциональность, которую Левинас интерпретирует как акт воли, означает, что мы навязываем реальности наши представления о ней, что познание является формой власти над действительностью, формой насилия. Познание оказывается формой осуществления хватательного рефлекса. Более того, если смысл рождается только в смыслонаделении, а инстанция, наделяющая смыслом, — это Я, познающий, то в результате Я оказывается полностью лишено доступа к чему бы то ни было новому, радикально отличному от того, чем оно уже владеет»[47].

Чем же это плохо, может спросить человек Нового времени? Да и не только он, к пониманию стремились мудрецы всех веков.

Познание это присвоение. Ж.-П. Сартр говорит: «Именно поэтому желание познавать, каким бы незаинтересованным оно могло ни казаться, является отношением присвоения.Познание —это одна из форм, которую может принятьобладание»[48].Он заимствует у Достоевского уничижительный эпитет «пищеварительная» философия для такой присваивающей позиции. Познавая мир, накидывая на него сетку собственных категорий и смыслов, мыперевариваемего, то есть, по сути, уничтожаем. Мы ведь иногда так и говорим: «я эти идеи переварил». Это значит понял и обжил, приспособил к себе и своему миру. Но, как уже было сказано в предыдущей главе, властвуя, ты больше не познаешь, ты закрыл себе путь к дальнейшему пониманию, твой мир стал твоим, но перестал быть миром как таковым. Как таковой мир нельзя ни понять, ни присвоить, ни сделать предметом власти.

Понимание это всегда интерпретация, не бывает чистого, объективного понимания. Если стараться не интерпретировать, то это будет механическое заучивание — явно совсем не то, к чему хотелось бы стремиться. О понимании как конституировании смысла писал Гуссерль (а смысл по сути субъективен), о понимании как интерпретации писал Гадамер. После них это стало общим местом в теории понимания, а также в современной когнитивной психологии. Даже на уровне восприятия воспринимается только часть всей возможной информации, а именно та, которая представляется субъекту осмысленной, важной, релевантной и т. д. Что же касается воспроизведения запомненного, то оно всегда частично и основано на интерпретации.

Интерпретация же — это «убийство» всего того нового, неизвестного и непонятного, что содержится в исходной мысли. Слово «убийство» кажется, конечно, слишком сильным, но вот замечательное стихотворение А. Блока:

Художник

В жаркое лето и в зиму метельную,

В дни ваших свадеб, торжеств, похорон,

Жду, чтоб спугнул мою скуку смертельную

Легкий, доселе не слышанный звон.

Вот он — возник. И с холодным вниманием

Жду, чтоб понять, закрепить и убить.

И перед зорким моим ожиданием

Тянет он еле приметную нить.

С моря ли вихрь? Или сирины райские

В листьях поют? Или время стоит?

Или осыпали яблони майские

Снежный свой цвет? Или ангел летит?

Длятся часы, мировое несущие.

Ширятся звуки, движенье и свет.

Прошлое страстно глядится в грядущее.

Нет настоящего. Жалкого — нет.

И, наконец, у предела зачатия

Новой души, неизведанных сил,

Душу сражает, как громом, проклятие:

Творческий разум осилил — убил.

И замыкаю я в клетку холодную

Легкую, добрую птицу свободную,

Птицу, хотевшую смерть унести,

Птицу, летевшую душу спасти.

Вот моя клетка — стальная, тяжелая,

Как золотая, в вечернем огне.

Вот моя птица, когда-то веселая,

Обруч качает, поет на окне.

Крылья подрезаны, песни заучены.

Любите вы под окном постоять?

Песни вам нравятся. Я же, измученный,

Нового жду — и скучаю опять.

Строчка «творческий разум осилил — убил» касается далеко не только художника. Любое осмысление информации убивает хотя бы какую-то ее часть, которая не уложилась в это осмысление (а это всегда имеет место). Впрочем, убирая часть, интерпретирующий разум добавляет что-то и от себя. Хорошо известен опыт «Испорченный телефон»: берется группа испытуемых, первому зачитывается небольшая история, первый ее пересказывает по памяти второму, второй-третьему и так далее. Нужно совсем немного звеньев, примерно 5, чтобы содержание истории очень сильно изменилось, хотя никто намеренно не хотел ничего искажать. Этот опыт просто показывает, что каждый понимает свое, при этом не отдавая себе в этом отчета. (Было бы очень интересно поставить такой же опыт с музыкой, но мне такие исследования не известны).

Интерпретация — это присвоение себе некой мысли, ее обживание, встраивание ее в свой опыт и свой бэкграунд. Разум интерпретирующего, безусловно, совершает над мыслью акт насилия. Он ее изменяет, он переиначивает ее на свой лад, подводит чуждую себе информацию под собственную сетку понятий. Разумеется, убив одну мысль, он даёт рождение другой мысли, уже своей. В этом и проявляется воля к власти — распространить собственную субъектность, в том числе на мир идей.