Я уже подробно писала о философии бессилия и блуждания в главе 5. Философия — отличный путь для эскаписта. Если для искусства всё-таки нужен некий талант, которого может совсем не быть, то философия доступна любому мыслящему субъекту. Она состоит из интереса и техники. Техника ее сводится к работе над собственным мышлением, что очень подходит к установке бессилия. Надо привыкать к рефлексии, к сомнению, к логике, к созерцанию. Надо, разумеется, много читать, хорошо знать историю философии. На понимании учений великих философов прекрасно тренируются собственные мозги. Даже простой пересказ Декарта, Локка, Лейбница, Канта или любого философа доставляет эскаписту огромное наслаждение, настолько прекрасна философия, в отличие от грубой реальности. Реальность, говоря словами Ясперса, не просветлена, не прояснена. Философия просветляет и проясняет.

Поскольку в пункте о религии я вспомнила Бергсона, скажу сейчас об открытой и закрытой философии. Такой темы у самого Бергсона не было, поэтому я буду придерживаться его духа.

Если ограничиваться учениями только ранее писавших философов, то можно заниматься историей философии. По-своему это очень интересно. Кто первый сказал о бесконечной делимости континуума? Как обсуждали эту тему Зенон, Демокрит и Аристотель? Как она преломилась у Архимеда? П. Гайденко практически не сказала ничего от себя и написала захватывающую историю философии в своих книгах «История греческой философии в ее связи с наукой» и «История новоевропейской философии в ее связи с наукой». Понять, что имели в виду великие мыслители и как они отвечали друг другу, — это увлекательное путешествие по чужим вершинам мысли. Для этого самому надо быть неслабым альпинистом. Горы Аристотеля или Канта высоки, круты и труднодоступны.

Но это закрытая философия. Это то, что сделали другие, и их можно понять правильно или неправильно. Влезть на их вершину или остаться где-нибудь на перевале.

И, опять, другое дело — открытая философия. Это собственное философствование. Это взгляд сквозь призму «основной философской операции» на собственную жизнь, постоянная рефлексия, постоянное вопрошание, непонимание и блуждание — все то, о чем я писала в главе 5.

Открытая философия, то есть постоянное личное вопрошание, никогда не строит гор. Альпинистом тут быть не нужно, и любителям гор тут делать нечего. Собственно, часто оно бывает довольно скучно, в нем нет захватывающих дух вершин и головоломных перевалов. Вместо опасных ущелий тут скорее мокрые канавы. Вместо изумительных горных серпантинов — плохо видимые тропинки, ведущие через заросли кустов от одной опушки до другой. Именно этим сравнением описал свое философствование Витгенштейн, я цитировала его в главе 5. А я ещё люблю метафору темноты и фонарика. Философ на ощупь пробирается по темному пустырю, и в руках у него слабый фонарь. Он может уйти с ним довольно далеко, и тогда его свет будет уже никому не виден, никто за ним не последует, никто его не поймет. Или он может отойти не очень далеко и постараться осветить пространство вокруг себя. Так он расширяет общее поле смыслов.

Но в любом случае он идёт своими ногами — и в любом случае медленно и спотыкаясь, так что иногда, увы, приходится и возвращаться. А это очень трудно.

Для открытого философствования важно то, что все сказанное почти всегда остаётся в прошлом. Ты иногда можешь сослаться на свою статью, написанную 3 года назад, как я сделала некоторое время назад, но, вообще-то, это обычно исключено. Сказанное остаётся в моменте, и момент уходит. Ничто не бывает сказано на века. Любая фраза может дать путь следующей, а в другом случае — другой следующей. Все связаны с окружающими фразами и приобретают смысл только в контексте. Они как бы стелются сетью и не кладутся друг на друга. Поэтому я и сказала, что собственное философствование не строит гор, а только расширяет равнины. Да и вообще времена гор, то есть систем, в философии давно прошли. Только некоторые аналитики ещё строят какие-то здания. Большинство остальных философов ходит по темным землям с фонариками.

Все, сказанное в параграфе «Искусство» о необходимости быть безжалостным к себе, точно применимо и к философии. Как только ты начинаешь рефлексировать, ты видишь себя и свое непонимание, свое недоумение, свою ограниченность. Именно об этих вещах и надо думать. Пытаться шагнуть туда, где самое трудное и закрытое. Вытаскивать собственные ограничения из себя на всеобщее обозрение — это очень сильно помогает. Но это может быть очень больно.

И тем не менее тем, кто ощутил вкус даже двух-трёх самостоятельных шагов, не надо доказывать, как прекрасна философия. Она прекрасна и в закрытой форме, как я уже сказала, но ещё прекраснее в открытой. Это трудно и требует постоянной рефлексии любого собственного движения, и этому далеко не быстро получается научиться, но и сам процесс обучения увлекателен. И ты учишься всю жизнь. Вообще-то, открытой философии нельзя научиться. Можно только хотеть ещё что-нибудь подумать.

Я не сказала о ещё многих путях ухода от мирской реальности для тех, кто хочет быть эскапистом. Например, хобби. Это простой и часто очень увлекательный способ ухода. Например, можно изучать иностранный язык. По опыту изучения турецкого могу свидетельствовать, что будет очень много самых разных эмоций. Можно любить скандинавскую музыку, китайскую живопись, африканское язычество и вообще все, что угодно. Можно научиться играть на гитаре, фортепиано или скрипке (нет, это, кажется, невозможно самому...). Все это способы построения собственного мира, подходящего для ухода из мира реальности.

Ну и, наконец, назревший давно вопрос: а нельзя построить приемлемую реальность? Неужели только уходить? А дружба, любовь, семья, дети? А нельзя найти увлекательную работу в каком-нибудь предприятии? А нельзя попытаться сделать мир вокруг себя добрым и нежестоким?

Здесь я возвращаюсь к концу пункта «Религия», где я написала, что первый шаг эскаписта ведет его от людей, но далее, второй шаг, должен привести его к людям.

Это будет уже некоторое преодоление бессилия, так что выходит за рамки моей книги, но это необходимый шаг.

Вряд ли у человека со склонностью к бессилию получится преобразовать значительную часть мира. Это может случиться только если он, например, талантливый писатель. Тогда он внесёт важный вклад, но тоже вряд ли в мир, скорее, в культуру. Он повлияет на мысли людей. Влияние на их действия такие вещи обычно не оказывают.

А вот семья возможна, если удастся найти духовно близкого человека в супруги. Это требует умения любить душой, кроме тела, что далеко не у всех получается быстро, и особенно трудно в молодости. И мужчинам труднее, чем женщинам. Но в этом я не учитель. У самой меня в своё время с семьёй ничего не получилось, поэтому здесь должны рассуждать другие авторы.