Абсурд сам по себе является ценностью, как и бессилие. Чтобы разобраться в том, какого рода ценность он представляет, надо вспомнить не только лингвистический абсурд Кэрролла и Аквариума, но и экзистенциальный абсурд Кьеркегора и Камю.

У Кьеркегора абсурдный герой — рыцарь веры Авраам. Абсурдность его в том, что он не рассуждая подчиняется повелению Бога. Бог сам дал ему сына, и тот же Бог велит принести его в жертву, и Авраам готов на это (Сартр справедливо замечает: откуда Авраам точно узнал, что голос принадлежал именно Богу? Почему он уверен, что это не галлюцинация?[69]— Но очевидно, что это входит в ситуацию абсурда, вообще не рассуждать! «Ибо движение веры должно постоянно осуществляться силой абсурда», — пишет Кьеркегор[70]. Рыцарь веры обязательно будет рыцарем абсурда, одно без другого не бывает. Собственно, линия религиозного абсурда началась у Павла: «Для эллинов безумие», у Тертуллиана: «Это несомненно, ибо невозможно», у Николая Кузанского: «Бог есть абсолютный минимум и абсолютный максимум» и так далее. Но что мы здесь видим? Абсурд служит как бы ступенькой для акта веры, что его, по сути, отменяет. Здесь субъект, по сути, знает, куда хочет прийти, он только не может прийти туда прямым путем, поэтому вынужден переступать через логику, что и называется абсурдом. Это не настоящий абсурд — настоящий абсурд конечную точку в себя не включает. Как ценность абсурд полностью бессмыслен.

Рассмотрим теперь А. Камю (и упомянем комментирующего его Т. Нагеля). Его абсурдные герои, особенно Дон Жуан и актер, не имеют цели в жизни. Дон Жуан проживает с каждой новой женщиной как бы новую маленькую жизнь. Можно сказать, что его не заботит собственная судьба, особенно, конечно, посмертное воздаяние. Его жизнь не цельна, у него нет стержня. Его не мучает вопрос «зачем всё?», который самого Камю и любого философа может довести до самоубийства, ибо все незачем.

«Вселенная абсурдного человека — это вселенная льда и пламени, столь же прозрачная, сколь и ограниченная, где нет ничего возможного, но все дано. В конце его ждет крушение и небытие. Он может решиться жить в такой вселенной. Из этой решимости он черпает силы, отсюда его отказ от надежды и упорство в жизни без утешения. Но что значит жить в такой вселенной? Ничего, кроме безразличия к будущему и желания исчерпать все, что дано. Вера в смысл жизни всегда предполагает шкалу ценностей, выбор, предпочтение. Вера в абсурд, по определению, учит нас прямо противоположному»[71]. Здесь ясно видно, что случайная вселенная овладевает сознанием абсурдного героя, не позволяя ему строить внутренний стержень, для которого нужно что-то трансцендентное. Аналогично описания Камю других абсурдных героев: актера и даже завоевателя.

Нагель, комментируя Камю, сравнивает абсурд с эпистемологическим скептицизмом: «...философское восприятие абсурда, как и в других, напоминает эпистемологический скептицизм. В обоих случаях окончательное, философское сомнение не противопоставляется никаким неоспоримым уверенностям. <.> Как только мы сделаем шаг назад к абстрактному взгляду на всю нашу систему убеждений, доказательств и оправданий, мы увидим, что она, несмотря на свои притязания, работает, только если мы принимаем мир в значительной степени как само собой разумеющейся»[72]. Нагель связывает абсурд с рефлексией. Пока мы живем внутри нашей жизни, мы ставим себе мелкие цели и хотим их достичь, но почти у каждого бывают, так сказать, моменты просветления, когда он смотрит на свою жизнь как бы извне и задает тот самый сакраментальный вопрос: «Зачем все?». И в этот момент он обязательно сталкивается с абсурдом. Разрешения у этого вопроса быть не может, конечного смысла нет. Камю предлагает жить, несмотря ни на что. Нагель с ним согласен.

Это чисто экзистенциальный подход, причем атеистически-экзистенциальный. Я с ним не согласна. Мне не хватает в этом подходе идеи внутреннего стержня. Он должен строиться не на негативном основании. Никакой абсурд не запрещает иметь ценности. Как уже было упомянуто выше, сам абсурд есть ценность.

Трансцендентны ли ценности? Не обязательно. Они могут просто присутствовать в нашем мире. Бессилие — это ценность, хотя изначально и приходит, так сказать, незваным. Оно начинается просто потому, что воля к власти внушает отвращение — как в области межчеловеческих отношений, так и в области теории познания. Мир воли к власти — это искаженный мир, интерпретированный под нас, приспособленный к нашим эгоистичным стремлениям. Ницше мог считать, что нам другого мира и не нужно, но есть другие ценности: хайдеггеровское допущение бытия сущего. Хайдеггер так определял свободу, но мы можем воспользоваться этой его замечательной формулировкой для описания гармоничного и доброго совместного бытия с миром. Мы допускаем бытие сущего, как оно есть, и сами существуем без претензий, без борьбы, с легкостью. Мы готовы любить мир, и принимать его, и ожидаем, что мир примет нас. Мы не интерпретируем все происходящее под себя, мы готовы признать, что не понимаем его. По сути, конечно, это именно свобода.

Именно о таких ценностях я хотела бы сказать. И это мне представляется ясным. Абсурд тут легкий, не требующий экзистенциального надрыва Кьеркегора и Камю. Он появляется просто потому, что многое кажется нам новым, непонятным, интересным, требующим внимания и созерцания без обязательного истолкования. Так, например, Кант смотрел на звездное небо — он ведь не толковал его. В его мире это было чудо. Чудо и абсурд во многом сближаются именно своим превосходством над нашими возможностями истолкования. По-своему это детский взгляд, в том смысле, в каком сказано: «Будьте как дети». Но этот детский взгляд мудр. Он оставляет сознание чистым и готовым к новым удивлениям. Внутренняя тишина Руми — это, конечно, не абсурд, но это родственные состояния. Абсурд, как и внутренняя тишина, тоже очищает сознание, прежде всего, от проектов и интерпретаций. Мы открываемся.

И мы принимаем ценность обоюдного доверия к миру, как допущения бытия сущего, так и допущения собственного существования без претензий на власть.

Однако не следует уходить от острых вопросов. Абсурд — совсем не детская игрушка. Кроме таких хороших вещей, как допущение бытия сущего, он требует полного отказа от понимания этого сущего, чего Хайдеггер, конечно, совсем не имел в виду, учитывая то, что он говорил о постоянном набрасывании проектов. Вечно пребывать в состоянии абсурдного непонимания невозможно. Абсурд остается в виде цели и ценности, но не в качестве стабильного состояния сознания. То же говорил и Нагель: это моменты просвета, это редкие моменты.