Писать об Августине мне трудно, потому что у него для меня тяжелый, гиперпафосный стиль. Постоянные обращения к Богу кажутся мне неестественными. Обычно в тексте вопрошающего философа читатель чувствует себя комфортно, потому что на него не давят принудительными истинами, но с Августином это не так (во всяком случае, для меня).

Однако Августин — один из главнейших в истории философов вопрошания, невозможно в моей теме пройти мимо него. В «Исповеди» сплошные вопросы, огромный накал поиска истины. В «Монологах»[83]он беседует с неким голосом, который, как полагают комментаторы, есть голос его разума, — по сути, конечно, сам с собой, но при этом спорит и то соглашается, то не соглашается. Его письмо — это хроника его разыскания, он не знает заранее, куда придет. Открытие истины он полагает в Боге. Если же не считать, что Бог ему диктовал, то это мысли, приходящие ему в голову сами собой, по мере развития и формулировки вопросов.

Августина высоко ценил Ясперс, посвятивший ему большую главу в «Великих философах»[84]. Причем на «неприятную насильственную эмоцию» у него Ясперс тоже жалуется[85], да и в догматизме его упрекает, поскольку христианская вера — например, троичность — была ему уже предзадана, он только ее обосновывал. Но при этом Ясперс обращает внимание на ключевую новизну философствования Августина: обращение к познанию души и Я. Именно Августину принадлежит знаменитое рассуждение о невозможности сомневаться в своем сомнении и мышлении, которое мы обычно связываем с именем Декарта. Августин, безусловно, по типу философствования далекий предтеча экзистенциалистов и самого Ясперса (который, кстати, не принадлежит к философам вопрошания, хотя, казалось бы, ему бы это очень подошло. Но и к философам с властью системы не принадлежит, разумеется, тоже).

В главе «Способ мышления Августина» Ясперс называет этот способ:просветление экзистенции, метафизика внутреннего опыта. «В способе мышления, присущем Августину, есть одна необозримо плодотворная черта: он доводит до актуального сознания изначальные переживания души. Он рефлектирует о чудесах живой актуальности нашего существования. <...> Августин приступает ко всем границам, чтобы, будучи отброшен назад к самому себе, услышать внутри иное», — пишет Ясперс. «Все свое беспокойство он выражает короткой фразой: Я сделался вопросом для самого себя»[86]. Вопрос — вот что ведет Августина.

Знаменитое рассуждение о времени из Книги 11 «Исповеди» тоже написано в форме постоянного вопрошания: «Что же такое время? Если никто меня об этом не спрашивает, я знаю, что такое время; если бы я захотел объяснить спрашивающему — нет, не знаю»[87]. Только человек, погруженный в собственное непонимание, мог бы выдвинуть эту глубочайшую идею, что время — это «растяжение души»![88]Насколько трудно понять это, показывает миллион рассуждений в духе: «Есть только миг между прошлым и будущим, именно он называется жизнь». Постоянно в рассуждениях о времени сталкиваешься с понятием «точка Теперь». Но Августин первый понял, что это не так, по крайней мере, не так для человека. Без него, разумеется, не было бы Гуссерля с «временным горизонтом» и У. Джеймса с «кажущимся настоящим»[89].

И это, конечно, настоящие хайдеггеровские блуждания, неожиданно выводящие к поразительным истинам. Героизм Августина в том, что он не избегал блужданий, не избегал непонимания. Это ведь нелегко, а он был готов на это.