Начну с цитаты из В. В. Бибихина:

«Мы так устроены, что находим себя, когда бросаем себя на что-то. Или даже просто бросаем себя. Выражение “лишний человек” относилось не только к неслужащим дворянам в 40-е и 50-е годы прошлого века в России, мы все лишние люди, каждый человек по своему существу лишний, если верно, что он находит себя в возможности бросить себя на что-то. Без того, на что он может себя бросить, он нигде, неприкаян, что и значит лишний. Он него требуется решительный поступок: бросить себя. Он должен решиться: решить себя как задачу, уравнение. Сам человек себе задание, как бы сырье, и если несвободен, то с самого начала как такое сырье он подключен, пристроен к чужому делу; но если свободен, т. е. не использован другими, он лишний, поэтому должен отдать себя заданию. Он ищет это призвание, в которое должен вложить себя; сам по себе он себе задача, неприкаянный, лишний»[105]. Бибихин напрямую связывает свободу и чувство «лишности», всякий, кто свободен, чувствует себя лишним.

И похожие слова Антония Сурожского:

«...найдите время побыть наедине с самим собой; закройте дверь и некоторое время, когда больше делать нечего, “осядьте” в своей комнате. Скажите: “Сейчас я с самим собой” и просто посидите так, сами с собой; после очень короткого времени вам, вероятно, станет скучно. И это очень поучительно, — это дает нам представление, что если мы так себя чувствуем всего после десяти минут наедине с собой, то неудивительно, что другим тоже становится скучно с нами! Почему же это происходит? Не потому ли, что нам почти нечем напитать свой ум, свои эмоции, свою жизнь? Потому что если вглядеться в свою жизнь пристально, очень быстро обнаруживается, что редко-редко мы живем изнутри наружу; мы, как правило, отзываемся на стимул, на побуждение извне. Иначе говоря, мы живем отраженной жизнью, реагируем. Что-то случилось — и мы отзываемся; кто-то говорит — и мы отвечаем. Но когда нет стимула думать, говорить или действовать, оказывается: внутри нас очень мало такого, что побуждает нас действовать в каком бы то ни было направлении; и это очень драматичное открытие. Мы совершенно пусты, мы не действуем изнутри себя, но принимаем за свою собственную жизнь нечто, что на самом деле нам скармливается извне; нечто происходит и побуждает нас совершить следующее действие. Редко-редко нам удается жить просто глубиной и богатством, которые, как мы считаем, существуют у нас внутри. <.> Мы не привыкли «ничего не делать», и нам становится тревожно, а тревога перерастает в невыносимую муку. Если вы читали отцов пустыни, вы можете припомнить, что бывают моменты, когда они просто выбегали из кельи с криком о помощи, в надежде встретить что-нибудь или кого-нибудь — что угодно, что бы то ни было; сам черт был бы лучше, чем эта опустошенность само созерцания. Св. Феофан Затворник говорит: “Большинство людей подобны древесной стружке, свернутой кольцом вокруг собственной пустоты...”. Если у нас достаточно честности, мы должны признать, что это очень адекватное описание того состояния, в котором практически все мы находимся»[106].

Одно из самых тяжёлых переживаний человека — переживание самого себя, потому что это всегда связано с переживанием собственной пустоты. Если ни на что себя не бросать, если ни во что не вовлекаться, если практиковать жизненное «эпохэ» и аскетику, это переживание пустоты всегда подстерегает субъекта. Его можно было бы назвать одним из экзистенциалов, и бессилию оно тоже обязательно будет сопутствовать. Мы всегда хотим иметь конкретный интенциональный предмет наших мыслей, что-нибудь видеть, что-нибудь планировать, чем-нибудь заниматься.

Вообще говоря, познание своей пустоты начинается обычно с эпохэ в отношении коллектива. У меня были два или три озарения, когда я была в какой-то компании:«Яне здесь». Мне было 20-25 лет. Это были моменты острого выламывания из ситуации социальности. По крайней мере два из них были очень болезненны, это была ломка, но это были одни из главных моментов моей жизни. Субъект, собственно, рождается только тогда, когда выламывается из коллектива, из окружающей среды, из жизненного мира. Он противопоставляет себя им (подробнее см. в главе 11).

Делать себя своим собственным интенциональным предметом — это разновидность того, что Ясперс назвал «основной философской операцией». И, как я писала в главе 4, и проекты тоже надо обрубить, и наброски, и вообще поставить между собой и миром радикальное гуссерлевское эпохэ. Пустота, которая тут угрожает, поначалу ужасна. Антоний Сурожский ищет в ней исток молитвы, я ищу начало нового, подлинного отношения к миру.

Это отношение можно описать как попытку ценить мир как он есть и стараться привести себя в гармонию с ним. Самый простой пример тут — отношение к природе, к лесам, озёрам и рекам, земле. Человек нашего времени уже очень хорошо понимает, к какому уродству привело стремление покорить природу. Никому не надо доказывать, что очень приятно прогуляться по лесу и пожить летом на даче среди деревьев и цветов. В города природу уже не вернуть, но хотелось бы не уничтожать то, что ещё осталось. Но этому противостоит могучая сила человеческой алчности, так что, скорее всего, никак природу сохранить не удастся.

По аналогии с этим примером следует относиться и к жизненному миру, и к миру людей, и культуры, и работы и так далее (под «следует» здесь имеется в виду — «из установки бессилия это вытекает»). Все нуждается в допущении, в охране, в бережном отношении. Не хватать сущее руками. Не распространять себя на него. И даже его, насколько можно, не использовать. И поскольку почти никто так делать не будет, человеку, осознанно принявшему бессилие, останется сказать только: я сделал что мог, что был должен. А остальное — будь что будет.