Бессилие

Эта книга о ценностях. Ценности не доказываются и не обосновываются. Они показываются, они обращаются к человеку, как произведения искусства. Собственно, именно с искусства у меня все и началось. Писать о ценностных смыслах трудно. Гораздо легче рассуждать нейтрально. Но я себя чувствую обязанной послужить своим ценностям.

Всю свою жизнь в философии я ненавидела Ницше. Их, разумеется, трое: Маркс, Ницше, Фрейд. Маркс у меня вызывал скуку, и я в нём не разбираюсь. Фрейда люблю и глубоко уважаю, он великий, честный, глубокий мыслитель. Ницше же мне казался преступником в философии. Понятно, что он по-человечески был совершенно нормален, но даже эти его усы! И «падающего толкни!» Меня это буквально ломало. В этом признаваться нехорошо, обязательно возразят. Но это введение я пишу о себе.

Вся его система ценностей меня добивала цинизмом и жестокостью. Я не видела ничего хорошего в воле к власти. Не исключено, что играет роль и гендер, Ницше писал исключительно для мужчин, но не думаю, что только это. Он давил на что-то очень животное, хотя пытался представить дело так, что это красиво, что это природное здоровье. Он хотел каких-то естественных инстинктов, биологической силы. Конечно, все этого хотят, но зачем преувеличивать? Человек не природное существо.

Однако признаю, что он гений. Я дальше буду с ним спорить и для этого его цитировать. Прочитав «Волю к власти», я убедилась, что он предвосхитил массу идей 20 века. Прежде всего, эволюционную эпистемологию, особенно в той ее части, что пошла с У. Матураны и Ф. Варелы и до Г. Фоллмера. Но и радикальный конструктивизм, Э. фон Глазерсфельда, например. Энактивизм он тоже предвосхитил, теорию воплощённого знания, философию процесса, уже не говоря о постмодерне. При этом он, как известно, философствовал молотом, поэтому не стеснялся доводить свои положения до логического конца. Современные эволюционные эпистемологи и конструктивисты стараются писать утонченно, а были бы смелее, должны были бы сказать то же самое. Я подробнее напишу об этом в главе про эпистемологию. Кстати, Фоллмер и Глазерсфельд немцы, могли бы знать Ницше. Нечестно с их стороны на него не ссылаться.

Однажды в моей философской жизни произошло событие, которое ее перевернуло. Это было недавно, в апреле 2022 года, я помню точную дату и время суток. Я впервые услышала турецкого музыканта и поэта Барыша Манчо и увидела его на Ютьюбе. Манчо гений. Это была любовь с первого взгляда и без памяти, она преобразовала мои мысли. Я оставила свои прошлые темы, занялась совсем новыми вещами. И открыла для себя тему бессилия. Манчо ее показал в некоторых своих песнях. Я и поняла тогда, что ценности надо видеть, а не доказывать.

А однажды мне посчастливилось быть на лекции Пиамы Гайденко. Она уже тогда не читала лекций, я застала чудом одну из последних. Это было в том числе о ценностях; у меня в ушах до сих пор звучит ее голос: «Ценности мы любим». Их можно понимать, думать о них, строить систему, прояснять понятия и их связи между собой. Для этого надо, чтобы кто-то их хорошо показал. Художники показывают их в искусстве, философы — в текстах.

Когда я проникла в мир Манчо (пришлось учить турецкий), у меня было ощущение: «Вот оно!». Свободная гармоничность его песен, психоделика в ранней музыке, некоторая андрогинность облика в молодости, мягкость, теплота его мира, поэтичность языка, тонкая рефлексивная проработанность образов на уровне философии. Это было как откровение, поскольку я поняла, чем возражать Ницше. Мой давний конфликт разрешился в формулировку новой ценности. Я назвала еебессилие.

Не уверена, что наилучший термин для того, что я хочу донести, но меня он устраивает. Очень хорошо это было бы по-английскиpowerlessness, потому чтоpower —и сила, и власть, так что бессилие и безвластие одно и то же. Но по-русски «безвластие» — редкое и искусственное слово. К тому же я имею в виду не только бессилие как антоним воли к власти, но и реальное бессилие, когда ничего не можешь сделать. Оно приходит, не спрашивая, и жить тоже как-то надо. Мы все, думаю, встречались с такими моментами в своей жизни. И, между прочим, надо прислушаться к Ницше, чтобы избежать искушения ресентимента.

Но все же больше всего я буду писать о добровольном бессилии, о нем как осознанной экзистенциальной позиции. Здесь надо сказать два слова о психологии.

Психология и философия — вещи разные по жанру мышления. Психология — наука о фактах, которые изучаются эмпирически. Они могли бы быть другими, их нельзя извлечь из чего-то общезначимого. Например, бывают меланхолики, особо склонные к бессилию. Их могло бы не быть, это случайный факт, что они есть.

Их можно изучать эмпирически (поговорить с ними или почитать, какие стихи они пишут).

Философия не изучает факты. Она мыслит об общезначимом, об «истинах разума», как назвал это Лейбниц. То, что она говорит, по-другому быть не может. Иногда это просто анализ концептов. Бессилие — концепт, из него что-то следует, так сказать, по определению. Например, оно связано с отказом от интерпретации, потому что интерпретация — это форма власти (над идеями). И вот, мышление концептами — это и есть философия. Здесь есть опасность впасть в чисто словесное мышление, утратив внутреннее переживание смысла. Этого делать нельзя ни в коем случае.

Данное рассуждение о разнице между философией и психологией старомодно. Нынешняя философия вполне занимается опытом (есть даже нейрофеноменология, да и вообще классическая феноменология — предтеча, через посредство гештальт-психологии, современной когнитивистики). Переживания в философии не запрещены еще со времен Дильтея и Гуссерля. Философия вообще сейчас стала заниматься самыми разными темами, которые Лейбница, думаю, немало бы удивили. Тем не менее мне важно различить философию и психологию именно по критерию общезначимости.

Возвращаясь к психологии, я буду ее касаться. Бессилие не только философский концепт, но и психологическое состояние. Что-то о нем известно из опыта. И здесь смыкаются психология и экзистенциальная философия. Дело в том, что оно — экзистенциал, подобный хайдеггеровскому ужасу (об их отличии я напишу в первой главе). Экзистенциал — это, так сказать, структура бытия человека, это то, как бытие устроено. Здесь нужен и философский анализ, но и психологические наблюдения важны.

Это немного напоминает учение А. Маслоу о пиковых переживаниях — Маслоу считал себя психологом, но описал, в сущности, экзистенциал, переживание подлинности бытия. В таких вещах эти две науки соприкасаются.

Кратко о том, что ждёт читателя в по следующих главах.

Вначале я поговорю о разных типах бессилия и поразмыслю, что ему сопутствует в жизни. Например, слезы. Тема слез очень глубока, что показал ещё Х. Плеснер, написавший о них и о смехе замечательную книгу. Манчо тоже любил писать о слезах. Некартезианским субъектам плакать допускается. Ну, и ещё разные вещи, компенсация и гиперкомпенсация, по Адлеру, например.

Потом перейду к более теоретической теме о соотношении власти/бессилия и знания/незнания. Раньше в философии я была специалистом по теории познания и феноменологии, поэтому расскажу, какое отношение к знанию предполагается бессилием. Начну опять с Ницше и современной эволюционной эпистемологии и предложу альтернативу, следуя Хайдеггеру.

Тотчас возникнет тема свободы, где Хайдеггер, она не может не возникнуть. Но буду обращаться к разным великим людям, начиная с Аристотеля. Рассмотрю образ властной вертикали и постараюсь показать, что она несовместима со свободой ни снизу, ни сверху. Это очень важная для меня мысль. Власть исключает свободу. Свобода полностью отрицает власть.

От знания перейду к пониманию, что непосредственно выведет на феноменологию и герменевтику. И знание, и понимание в экзистенциальном расположении бессилия приобретают весьма специфический вид. Поначалу может показаться, что это вообще не понимание. Но нет — там есть, что понимать. Путеводной нитью мне будет учение Ж. Л. Мариона.

Важная для меня тема — философское мышление (для себя нужно). Что такое бессилие в философском мышлении? Как ни странно, Аристотель, Гуссерль, Витгенштейн... Будет много цитат из того, как мучились великие. Там, похоже, без мучения обойтись трудно.

На горизонте возникнет даже абсурд. Это была моя любимая тема с молодости. Я тогда спасалась от реальности, слушая раннего Гребенщикова и Гуницкого. Психоделический рок, кстати, чем-то абсурду близок. То и другое требует особого состояния сознания. Б. Манчо и в турецком абсурде оставил свой след.

И поскольку к этому моменту возрастёт напряжение и уже многое окажется, так сказать, деконструировано, я перейду к вопросу о личном пространстве субъекта. Есть ли оно вообще? Не обратится ли субъект в ноль, увлекшись бессилием? Занимаясь турецким роком, нельзя пройти мимо суфийской поэзии, и я ее очень полюбила. Суфии мистики, они запросто скажут, что Я должно исчезнуть. Внутренняя тишина, вот о чем говорил Руми. Это сродни и буддизму, да, наверное, и христианской мистике, но я в этих линиях слаба.

Так вот, полностью избавляться от Я не обязательно. Есть творчество. Есть философия. Есть возделывание своего сада. Есть любовь к животным, например. Есть много вариантов гармоничного и доброго сосуществования с миром. Я обозначила их общим словом «эскапизм». Как и бессилие, «эскапизм» — условный термин. Он имеет отрицательные коннотации, но не у меня. Мне он нравится. Среди видов эскапизма я рассмотрю науку, религию, искусство и философию. Их вполне можно и не называть эскапизмом, некоторые из них даже полезны на практике, но я рассматриваю их как способы избавления от воли к власти и от самой этой власти. «Власть» — широкий термин, и в науке, религии и других духовных практиках она возможна, но возможно и ее отсутствие, как я надеюсь показать.

Возвращаясь к состоянию субъекта, я рассмотрю служение ценностям и пассивность. «Пассивность», как и бессилие и эскапизм, в данном случае имеет специальный смысл, функционирует как локальный термин. Пущен в оборот он современной французской постфеноменологией, прежде всего Э. Левинасом. Опираясь на него и еще больше на Ж.-Л. Мариона, я рассмотрю, что такое феноменология пассивности. Изначально понятно, что это опять отказ от власти и интерпретации, но потом выяснится, что это еще и настроенность на Другого, открытость ему и миру.

В главе 10 я рассмотрю два возражения на концепцию бессилия: Р. Мэя и К. Лоренца. Мэй категорически против бессилия, он считает, что оно рано или поздно кончится насилием. Его книга «Сила и невинность» очень интересная и убедительная, основные мысли я изложу. Но потом буду возражать, проводя разницу между его бессилием и моим, между его выборкой примеров (молодые невротики) и моей (вторая половина жизни и отсутствие невроза). Что касается Лоренца, то его книга «Агрессия» все-таки в основном о животных. Он там распространяет представление об агрессии и на человека, но, на мой взгляд, упускает ключевую особенность человека — способность к самоотношению, которой нет у животных.

В конце я немного отойду от бессилия, напишу о функционировании отрицания и торможения у человека. Я этим занималась раньше, и, как надеюсь показать, эта тема имеет к общей теме непосредственное отношение.

Таким образом, бессилие у меня постоянно рассматривается в двух видах: невольное и добровольное. Бессилие может настигать человека как реакция на катастрофические события жизни. Тогда человек подходит к границе бытия, за которой его воли нет совсем. Его мир сужается до границ его субъектности. Он остается один на один с собой, его вытолкнули отовсюду. Это ужасное переживание, никто не захочет его переживать добровольно. Но есть и другое бессилие — как осмысление таких пиковых опытов, как добровольный отказ от претензий на власть. Это другой вид бытия, бытие-с-собой вместо бытия-с-миром. Именно о нем у меня будет основная речь.

Конечно, думая о самой себе, я смеюсь над тем, сколько усилий я прикладываю к разработке бессилия. Как интенсивно я распространяю свою субъектность в виде учения о нераспространении субъектности. Эта книга — парадокс. Его разрешение, впрочем, нетрудно. Писать книги с изложением своих сокровенных идей никому не запрещается. Книги не осуществляют власти. Их можно читать или не читать, соглашаться или не соглашаться. Позже я даже назову это прекраснейшим эскапизмом. В словах тоже можно оскорбить, нанести травму и ущерб. Но можно этого избежать. Литература вполне допускает письмо, соответствующее ценности бессилия.

Я признательна за глубокие замечания М. А. Аркадьеву, В. А. Дворецкому, А. И. Резниченко, З. А. Сокулер.