3,16–19

Весь мир лежит во зле718. В этом мире совершается шествие Бо­жие. Сквозь неправды этого мира крестным ходом идет Правда Божия. Идет, приближается. Со сторожевой башни пророк Аввакум слышит ее шаги. В не­беса уносятся заключительные аккорды его песни:

3.16–19 Я услышал, и вострепетала внутренность моя;

при вести о сем задрожали губы мои,

боль проникла в кости мои,

и колеблется место подо мною;

а я должен быть спокоен в день бедствия,

когда придет на народ мой грабитель его.

Хотя бы не расцвела смоковница,

и не было плода на виноградных лозах,

и маслина изменила,

и нива не дала пищи;

хотя бы не стало овец в загоне

и рогатого скота в стойлах;

но и тогда я буду радоваться о Ягве

и веселиться о Боге спасения моего.

Ягве Господь – сила моя;

Он сделает ноги мои как у оленя

и на высоты мои возведет меня!

3.16 «Бойтесь своих мыслей, ибо они имеют свойство сбываться», – гласит японская мудрость. Аввакум, видя грабительство и насилие со стороны су­дей иудейских, видя, что закон потерял силу, взывал к Богу: Доколе, Ягве (Господи), я буду взывать – и не мог докричаться. Сетуя, стонал пророк: ... и Ты не слышишь,... и Ты не спасаешь719. А в это время по широ­там земли быстрее барсов и прытче вечерних волков уже неслись конницы халдейские. Цокот их копыт был отзвуком шагов Божиих, шагов правды.

И услышал я, и вострепетала внутренность моя. При вести о сем задро­жали губы у пророка сторожевой башни. Губы, уста, порой дерзко требо­вавшие ответа у Бога, задрожали. Боль проникла в кости его. Сила ушла, крепость покинула. Колеблется место под ногами того, чьи вопросы и речи, казалось, должны были привести в движение небеса. Теперь же под его собс­твенными ногами колеблется земля.

Один батюшка просил Бога, чтобы Он говорил с ним. И было ему сказано: «Просишь, не знаешь чего. Сможешь ли выдержать, если голос Мой будет звучать в тебе? Звук голоса Моего разрывает уши. Гром голоса Моего со­крушает скалы». Аввакум, поднимаясь на сторожевую башню, тоже захотел узнать, что скажет Он во мне720. И Бог заговорил. Бедный Аввакум! Затрепетала внутренность его, задрожали губы, боль проникла в кости его, заколебалось место под ним. Подобное испытал его современник Даниил, пророчествовавший в Вавилоне. Когда Бог посетил его Своим откровени­ем, то вострепетал дух его в нем721и лице его изменилось на нем722, и изнемог и болел несколько дней723. Не говоря нам непосредственно, Бог щадит нас, а мы так и лезем на сторожевую башню, чтобы Он отвечал нам по жалобе нашей.

Ответ Аввакуму пришел, он получил, что хотел, – возмездие, но оно при­шло не так, как он того желал. И вот теперь сам признается: А я должен быть спокоен в день бедствия, когда придет на народ мой грабитель его. Трепе­щущий, дрожащий, пронзенный болью, с ускользающей почвой под ногами, он должен быть спокоен. Таково пророческое бремя724. Нет, не рад он ему, но и нет ему от него избавления. Каждый несет свое бремя. Ты – про­рок, вот и неси свое. Теперь будь спокоен, хотя грабитель несется на народ твой. И помни – от Меня это было!725. От Меня это есть. От Меня это будет. Так устроена жизнь, так действует в ней Божий Промысел.

Конец шестнадцатого стиха יגודנו לעם לעלות (ла-алот ле-ам йегудену) прочитывается не вполне однозначно. Возвещенный перед этим день бедствия обрушится либо на народ иудейский, как это в синодальном переводе: «при­дет на народ мой грабитель его», либо, наоборот, на разорителей Иудеи, то есть на халдеев. Так в Иерусалимской Библии: «der dem Volk bevorsteht, das über uns herfällt» (день бедствия, «который предстоит народу, что нападет на нас»). Так же в современном русском переводе (М. Г. Селезнев и другие): «когда день бедствия обрушится на недругов наших». Справедливо по смыс­лу пророчества то и другое, ведь Бог предвозвестил пророку Аввакуму, как наказание иудеев посредством халдеев, так и пятикратное горе халдеям за то, что их беззакония оказались еще больше.

Неясность еврейского изречения сказалась в том, что семьдесят толков­ников дали в свое время и вовсе иной перевод: τού άναβήναι είς λαόν παροικίας μου – «чтобы взойти к народу переселения моего». Это значение передано и в церковнославянском переводе: «да взыду в люди пришествия моего».

Блж. Иероним толкует текст по переводу Септуагинты. Пророческое оце­пенение святой отец разъясняет так: «О, Господи, так как Ты послал смерть на головы нечестивых и воздвиг узы даже до шеи их, и разделил головы мо­гущественных в оцепенении, и навел на море коней Своих, возмущающих воды многие; то я со всяким опасением сохранил сердце свое, и содрогнулись внутренности мои, и пришла в смятение вся крепость моя... из боязни понес­ти подобные бедствия»726. Согласно Иерониму пророк Аввакум со­дрогается в духе своем, видя деяния Божии в этом мире, и опасается теперь уже в требовании судов Божиих, боясь, что они могут пасть и на него самого и на народ его.

Что касается конца шестнадцатого стиха, то, по мнению блж. Иеронима, «день страдания есть день конца мира». Я успокоюсь в день страдания мое­го, чтобы взойти к народу переселения моего. Пророк, размышляя о конце всего и грядущем покое в Царствии Божием, согласно Иерониму, говорит, как бы так: «У меня была забота только о восхождении, чтобы таким образом успокоиться с народом странствования моего в местах наиболее возвышен­ных»727.

Прп. Ефрем Сирин в слове о том, что не должно клясться и говорить хулу, призывает испрашивать у Бога охрану устам своим и дверь огражде­ния для них. В пример преподобный ставит пророка Аввакума: «Смотри, с каким страхом и трепетом пророк, беседуя с Богом, в чистой молитве во­пиет, говоря: Господи, услышах слух Твой, и убояхся: разумех дела Твоя, и ужасохся728, и еще: сохранихся, и убояся сердце мое, от гласа молитвы устеи моих, и вииде трепет в кости моя, и во мне смятеся крепость моя729»730.

Что касается дня страдания, или дня бедствия, то прп. Ефрем Сирин, как и блж. Иероним, относит его ко дню суда Божия, к кончине мира сего. «О сем страшном дне и часе предрекали святые пророки и апостолы... Итак, все богоносные мужи, как сказал я, со скорбию и слезами взывают, предзнаме­нуя нужду оного дня»731. Далее прп. Ефрем приводит изречения разных пророков, в том числе и пророка Аввакума: Господи, услышах слух Твой, и убояхся, и вниде трепет в кости моя...

Блж. Августин, как и прп. Ефрем Сирин, говорит о той осторожности в словах, которой научился пророк Аввакум. Неистовый правдоискатель пророк Аввакум некогда смело обращал свои вопросы и претензии, жало­бы к небу. Теперь он уже больше не тот. Очевидец разрушения Иеруса­лима; человек, видевший, как халдейские орды попирали согрешивший иудейский народ, его народ – он теперь уже иной. Теперь он, как пишет блж. Августин, «обратил внимание на то, о чем говорил, и сам устрашился своей речи, которая изливалась у него пророчески и в которой созерцал он будущее. Ибо при смущении народов многих видел непрерывные скорби церкви...»732. Какой замечательный урок – обращать внимание на то, что говоришь! Бесстрашный иногда, правдоис­катель теперь сам устрашился своей речи. Некогда желавший смятения на­родов видит теперь, что от этого только еще большие скорби праведникам. Пророк приобрел некую святую осторожность и бережность к праведным и к неправедным.

Далее блж. Августин толкует слова пророка Аввакума, опираясь на текст Септуагинты: «Почию в день скорби моя, – говорит (пророк), как принадлежащий к числу упованием радующихся, скорби терпящих733. Да взыду, говорит, в люди пришельствия моего: удаляется решительно от злобного народа, родственного ему по плоти, – народа не странствующего на сей земле и не ищущего горнего Отечества»734. Иудеи забыли, что они, как и праотец их Авраам, только странники и при­шельцы на этой земле, и начали не странствовать на земле, но присваивать ее себе. Странник Авраам приобрел землю, а хозяева земли, иудеи, – по­теряли ее. Пророк Аввакум хочет найти себе покой, почить в день скорби своей, взойдя к народу переселения – в странствующую на земле общину Божию. Осуществление этого он вряд ли мог найти в своем народе, всегда зрящем к земле, – в Христовой церкви страннице, там его дух мог бы найти себе покой. А когда Христова церковь, изменяя своему странничеству, тоже начинала не устроять землю, а устраиваться на ней, то и ее постигало то же, что и древних иудеев.

3.16 Сохранихся, и убояся сердце мое,

от гласа молитвы устен моих,

и вниде трепет в кости моя,

и во мне смятется крепость моя:

почию в день скорби моея,

да взыду в люди пришелствия моего.

Св. Кирилл Александрийский говорит, что пророк Аввакум «повержен был в горькие скорби и испытывал сильный страх, когда он духом созерцал имею­щее совершиться с Израилем в последние времена»735. Пророк уже не думает больше о том, чтобы здесь на земле увидеть торжество правды Божией. Израиль не живет с Богом, а потому и не может ему быть благоденствия.

Почию в день скорби моея, да взыду в люди пришелствия моего – «пере­селение из сего мира» пророк теперь «считает приятнее самой жизни, если не соблюдалось нами то, что служит к славе Божией»736. «Уйду, – гово­рит (пророк), – отсюда и переселюсь к другому бывшему в настоящей жизни переселенцем, как и я сам». Этот другой – кто, как не Авраам?! Там, в лоне Авраамовом чает теперь душа пророка-правдолюбца и правдоискателя об­рести покой. Таков пророк, в жизни ли, в пророчестве ли, созерцавший разо­рение, как Иерусалима, так и Вавилона. Он увидел наказание и беззаконных иудеев, и нечестивых халдеев. И ищущая Божией правды душа не обрела в том покой – теперь она ожидает его уже только в «народе переселения», в лоне Авраамовом иной жизни.

– Что это? Слабость? – когда душа ищет правду уже не в этом мире.

– Едва ли! – это скорее позднее отрезвление.

Бесполезность правдоискательства на земле привела некоторых филосо­фов к мысли о том, что правда и воздаяние есть только в мире ином. По­добно Аввакуму, только там их душа могла найти покой. Отсутствие правды в этой жизни стало для них аргументом в пользу существования жизни иной, загробной.

Подобным образом толкует и блж. Феодорит. «Сохранихся, и убоях­ся чрево мое, от гласа молитвы устен моих, и вниде трепет в кости моя, и во мне смятеся крепость моя. Пророк, заключив из сказанного, что по­стигнет неверующих иудеев по уверовании язычников, сказал, что движи­мый состраданием к единоплеменникам, пришел он в трепет и страх от пред­сказаний, изреченных в молитве. Однако же, говорит он, имею то утешение, что не буду самовидцем бедствия их. Почию в день скорби моея, да взыду в люди пришелствия моего. Прежде исполнения предречений буду иметь конец жизни и освобожусь от пресельничества жизни настоящей»737.

Особенность Феодоритовой мысли в том, что речь идет не о бедствиях иудеев во времена Вавилонского пленения, а о бедствиях, которые еще толь­ко имели их постигнуть за отвержение своего Мессии. Такова печальная пророческая нота пророка Аввакума, пророка-правдо­любца. Нота, в которой звучит – глаза бы мои всего этого не видели и так отдохнула бы душа моя.

И все-таки на том не смолкли звуки песни Аввакумовой. Из каких-то глу­бин души и пророческого озарения крепнет голос певца, возвышается, зве­нит, уносясь от руин и развалин, от оскудевшей земли куда-то в горы, в небо...

Хотя бы не расцвела смоковница,

и не было плода на виноградных лозах,

и маслина изменила,

и нива не дала пищи;

хотя бы не стало овец в загоне

и рогатого скота в стойлах;

но и тогда я буду радоваться о Ягве

и веселиться о Боге спасения моего.

Ягве Господь – сила моя;

Он сделает ноги мои как у оленя

и на высоты мои возведет меня!

Таков заключительный аккорд пророческой песни.

Он не в том, что на жалобы людские поступили Божьи ответы.

Он не в том, что все встало на свои места.

Он в том, что смирилась и возрадовалась в Боге душа пророка. Душа над­менная – та не успокоится, а праведный своею ВЕРОЮ жив будет. Той верой, которая есть доверие Богу.

Вера, доверие, верность.

Аввакум больше не ищет правды на земле, не дерзает, чтобы она откры­лась – явилась ему свыше. Теперь он согласен на все. Даже если в мире опус­тошено все. Хотя бы и не расцвела смоковница, услаждающая вкус; хотя бы не было плода на виноградных лозах, веселящего сердце человека; и не только люди, но даже и маслина изменила, если оливки не уродятся738и исто­щится достаток; и даже если нива не дала пищи и наступил голод; хотя бы не стало овец в загоне, не будет ягнят в овчарне, и не будет рогатого скота в стойлах, не будет коров в хлеву, – как некогда на землю Египетскую придут семь страшных лет голода, скудости, уныния и отчаяния, то и тогда, – вос­клицает пророк, – я буду радоваться о Ягве и веселиться о Боге спасения моего! Уничижена правда судьями иудейскими. Соль сделалась несоленой. Правосудие попирает правду. Божий народ поклоняется идолам. Нечести­вые халдеи овладели святым городом. Иерушалаим в развалинах, потомки Авраама в плену земли, которую по Божию повелению некогда покинул их праотец. Круг замкнулся – правды нет, нет и благочестия. Но и тогда я буду радоваться о Ягве и веселиться о Боге спасения моего!

Это жизнь веры, праведник живится верою своею. Это Божье торжество. Это – Пасха Господня! Там, где у Аввакума было уныние и недоумение, там он радуется о Ягве, о Сущем во веки веков. Там, где Аввакум дерзко скан­далил с Богом, где гневался и ждал ответов по жалобе своей, там он ныне веселится о Боге спасения своего. Там, где он видел одну только гибель, где не расцветала смоковница, где маслина-изменница не уродила оливки – там ныне пророк нашел в Боге спасение свое. В вечернее время явится свет739. Сумерки. Угасает правда, и никто уже не удержит ее на земле, а в верующем сердце Аввакума радость и веселие. И уже не о правде, не о справедливости, а о Ягве Боге веселие его. Федор Михайлович Достоевский как-то обронил: Даже если истина была бы не со Христом, то и тогда я был бы с Ним! Праведник верою жив будет.

Когда мы не видим правду, то не правда отсутствует, а зрение. Когда всю­ду только зло, то мы потеряли Бога.

Ягве Адонай – сила моя!

Когда обессилит вера, когда истощится терпение, когда иссякнет надежда, когда все будет плохо, тогда Ягве Господь – сила моя!

Хавакук – «Объятие». В страшной схватке с Богом изнемог пророк. Изне­мог и оказался в объятиях Его силы. Боролся, ища правду у Бога, а нашел Его Самого. Был силен, требуя правду от Господа, а Господь Сам стал и силой, и правдой Его.

Схватка кончилась.

Ягве Адонай – сила моя;

Он сделает ноги мои как у оленя

И на высоты возведет меня!

Так пел Давид песнь Ягве Господу, в день, когда Господь избавил его от руки Саула и от руки всех врагов его (а их было много!). Настал и такой день в жизни ратника Божия. Давид был уже стар, а голос его звенел и с ним пел его хор, звуки песни уносились к вершинам иудейских гор:

Ягве – твердыня моя, и крепость моя, и избавитель мой

Бог мой – скала моя

………………………………..

Ибо кто Бог, кроме Ягве,

и кто защита, кроме Бога нашего?

Бог препоясует меня силою,

устрояет мне верный путь;

делает ноги мои, как оленьи,

и на высотах поставляет меня!740

Так пел и сын Давидов, юный Соломон.

Суламифь, жительница садов, дарила ласки любви поутру возлюбленно­му своему. Миновала ночь, наступал день. Жениху пора – и в горные высоты уносилась перекличка слов их любви. Прекрасная, она прощально простира­ет Ему руки:

Беги, возлюбленный мой;

будь подобен серне

или молодому оленю

на горах бальзамических!741

Ветер доносил до нее легкое благоухание и аромат гор бальзамических. Подобный серне и молодому оленю, терялся возлюбленный ее в вершинах гор.

Не расцвела смоковница и не было плода на виноградных лозах; не уро­дились маслины на оливах и нива не наполнила колосьев; не стало овец в загоне, не слышен рогатый скот в стойлах – не наполнился мир правдою, во зле лежит.

А Божий певец, святой пророк, поет от веры своего сердца, поет Ягве Гос­поду, Богу своему:

Ягве Господь – сила моя;

Он сделает ноги мои, как у оленя,

И на высоты мои возведет меня!

Как серна, как молодой олень убежал туда в горы Возлюбленный Суламифи. И вот окрепли ноги Аввакума, как у оленя, и на высоты Божии взо­шла душа его. Где-то там потерял его наш взор. Жительница садов, Суламифь прекрасная, осталась здесь. Сад разорен и пуст, он не цветет и не плодоносит. Здесь все еще скорбь, зло и неправда. А Аввакум, Хавакук уже там – в горах бальзамических, где веяние ветра Святого Духа. Хавакук означает «объятие». Некогда правдолюбец и правдоискатель, он схватился с Богом в объятиях борьбы, а теперь окрепли ноги его, как у оленя, он взбежал на высоты. Правед­ный, он живет верою, он на вершинах Аманы742. «Амана» означает «вера». Там он в объятиях Бога, Которому верил всегда.

ЛЕГЕНДА О РОГАТОЙ МАТЕРИ-ОЛЕНИХЕ

Добро и зло, зло и добро. Как день и ночь, как ночь и день. Когда наступа­ет одно, исчезает другое. Когда наступает последнее, исчезает первое.

И где смысл во всей этой нескончаемой круговерти?

Его ищут сейчас, как искали и раньше.

Много загадок таят горы и степи Хакасии, срединной земли Земли Великой.

В 1703 г. джунгарские владыки в междоусобной брани угнали с берегов Енисея племя киргизов. Опустела Киргизская землица, и сказывали, что часть из тех угнанных ушла навсегда в иные земли – из Центральной Азии в Азию Среднюю. Поселились тогда изгнанники вокруг озера Иссык-Куль в горах Тянь-Шаньских. И родилось сказание о Рогатой матери-оленихе. А пересказал его нам киргизский певец гор и степей Чингиз Айтматов:

«Случилось это давно. В давние-предавние времена, когда лесов на земле было больше, чем травы, а воды в наших краях было больше, чем суши, жило одно киргизское племя на берегу большой и холодной реки. Энесай называ­лась та река. Протекает она далеко отсюда, в Сибири. На коне туда три года и три месяца скакать. Теперь эта река зовется Енисей, а в ту пору она называ­лась Энесай. Потому и песня была такая:

Есть ли река шире тебя, Энесай,

Есть ли земля роднее тебя, Энесай?

Есть ли горе глубже тебя, Энесай,

Есть ли воля вольнее тебя, Энесай?

Нету реки шире тебя, Энесай,

Нету земли роднее тебя, Энесай,

Нету горя глубже тебя, Энесай,

Нету воли вольнее тебя, Энесай...

Вот такая она была, река Энесай.

Разные народы стояли тогда на Энесае. Трудно приходилось им, потому что жили они в постоянной вражде. Много врагов окружало киргизское пле­мя. То одни нападали, то другие, то киргизы сами ходили в набег на других, угоняли скот, жгли жилища, убивали людей. Убивали всех, кого удавалось убить, – такие были времена. Человек не жалел человека. Человек истреблял человека. Дошло до того, что некому стало хлеб сеять, скот умножать, на охоту ходить. Легче стало жить грабежом: пришел, убил, забрал. А за убийство надо отвечать еще большей кровью и за месть – еще большей местью. И чем дальше, тем больше лилось крови. Помутился разум у людей. Некому было примирить врагов. Самым умным и лучшим считался тот, кто умел застигнуть врага врас­плох, перебить чужое племя до последней души, захватить стада и богатства.

Появилась в тайге странная птица. Пела, плакала по ночам до рассвета человечьим жалобным голосом, приговаривала, перелетая с ветки на ветку: «Быть великой беде! Быть великой беде!» Так оно и случилось, настал тот страшный день.

В тот день киргизское племя на Энесае хоронило своего старого вождя. Много лет предводительствовал батыр Кульче, во многие походы ходил, во многих сечах рубился. В боях уцелел, но настал час его смертный. В великой печали пребывали соплеменники два дня, а на третий собрались предать земле останки батыра. По давнему обычаю тело вождя полагалось нести в последний путь берегом Энесая по обрывам и кручам, чтобы с высоты простилась душа умершего с материнской рекой Энесай, ведь «эне» – это мать, а «сай» – это русло, река. Чтобы душа его пропела в последний раз песню об Энесае. Есть ли река шире тебя, Энесай,

Есть ли земля роднее тебя, Энесай?

Есть ли горе глубже тебя, Энесай,

Есть ли воля вольнее тебя, Энесай?

Нету реки шире тебя, Энесай,

Нету земли роднее тебя, Энесай,

Нету горя глубже тебя, Энесай,

Нету воли вольнее тебя, Энесай...

На погребальной сопке у открытой могилы полагалось батыра поднять над головами и показать ему четыре стороны света: «Вот твоя река. Вот твое небо. Вот твоя земля. Вот мы, рожденные от одного с тобой корня. Мы все пришли проводить тебя. Спи спокойно». В память далеким потомкам на мо­гиле батыра ставилась каменная глыба.

В дни похорон юрты всего племени расставляли цепью по берегу, чтобы каждая семья могла проститься у своего порога с батыром, когда будут про­носить его тело на погребение, склонить к земле белый флаг скорби, голо­сить и плакать при этом и затем идти дальше вместе со всеми к следующей юрте, где опять будут причитать и плакать и склонять белый флаг скорби, и так до конца пути, до самой погребальной сопки.

Утром того дня солнце уже выходило на дневной путь, когда закончены были все приготовления. Вынесены бунчуки с конскими хвостами на древ­ках, вынесены бранные доспехи батыра – щит и копье. Конь его был покрыт погребальной попоной. Трубачи приготовились играть в боевые трубы – карнаи, барабанщики ударить в барабаны – добулбасы – так, чтобы тайга за­качалась, чтобы птицы тучей взлетели к небу и закружились с гамом и сто­ном, чтобы зверь бежал по чащам с диким храпом, чтобы трава прижалась к земле, чтобы эхо зарокотало в горах, чтобы горы вздрогнули. Плакальщицы распустили волосы, чтобы воспеть в слезах батыра Кульче. Джигиты опусти­лись на одно колено, чтобы на крепкие плечи поднять его бренное тело. Все были наготове, ожидая выноса батыра. А на опушке леса стояли на привязи девять жертвенных кобылиц, девять жертвенных быков, девять девяток жертвенных овец на поминальную тризну.

И тут случилось непредвиденное. Как бы ни враждовали энесайцы между собой, но в дни похорон вождей не принято было идти войной на соседей. А теперь полчища врагов, незаметно окруживших на рассвете погружен­ное в печаль становище киргизов, выскочили из укрытий сразу со всех сто­рон, так что никто не успел сесть в седло, никто не успел взяться за оружие. И началось невиданное побоище. Убивали всех подряд. Так было задума­но врагами, чтобы одним ударом покончить с дерзким племенем киргизов. Убивали поголовно всех, чтобы некому было помнить об этом злодеянии, некому было мстить, чтобы время занесло сыпучим песком следы прошлого. Было – не было... Человека долго рожать и растить, а убить – скорее скорого. Многие уже лежали порубленные, утопая в лужах крови, многие кинулись в реку, спа­саясь от мечей и копий, и потонули в волнах Энесая. А вдоль берега, вдоль круч и обрывов пылали на целые версты киргизские юрты, объятые пламе­нем. Никто не успел убежать, никого не осталось в живых. Все было поруше­но и сожжено. Тела поверженных сбросили с круч в Энесай. Враги ликовали: «Теперь эти земли наши! Теперь эти леса наши! Теперь эти стада наши!»

С богатой добычей уходили враги и не заметили, как вернулись из леса двое детей – мальчик и девочка. Непослушные и озорные, они еще утром тайком от родителей побежали в ближайший лес драть лыко на лукошки. Заигрались они, не заметили, как зашли глубоко в чащу. А когда услышали шум и крики побоища и кинулись назад, то не застали в живых ни отцов, ни матерей своих, ни братьев, ни сестер. Остались дети без роду, без племени. Побежали они с плачем от пепелища к пепелищу, и нигде ни единой души. Осиротели в час. В целом свете остались одни. А вдали клубилась туча пыли, враги угоняли в свои владения табуны и стада, захваченные в кровавом набеге.

Увидели дети пыль копытную и пустились вдогонку. Вслед за лютыми врагами бежали дети с плачем и зовом. Только дети могли так поступить. Вместо того, чтобы скрыться от убийц, они пустились их догонять. Лишь бы не оставаться одним, лишь бы уйти прочь от погромленного, проклятого мес­та. Взявшись за руки, мальчик и девочка бежали за угоном, просили подож­дать, просили взять с собой. Но где было услышать их слабые голоса в гуле, ржанье и топоте, в жарком беге угона!

Долго в отчаянии бежали мальчик и девочка. Но так и не догнали. А потом упали на землю. Боялись оглянуться вокруг, боялись шевельнуться. Жутко им было. Прижались друг к дружке и не заметили, как уснули.

Недаром говорят – у сироты семь судеб. Ночь прошла благополучно. Зверь их не тронул, лесные чудовища не уволокли. А когда проснулись, было утро. Солнце светило. Птицы пели. Встали дети и снова побрели по следу угона. Собирали по пути ягоды и коренья. Шли они и шли, а на третий день остановились на горе. Смотрят, внизу на широком зеленом лугу великое пиршество идет. Сколько юрт поставлено – не счесть, сколько костров ды­мят – не счесть, сколько народу вокруг костров – не счесть. Девушки на ка­челях качаются, песни поют. Силачи на потеху народу, как беркуты, кружат, кидают друг друга наземь. То враги праздновали свою победу.

Стояли на горе мальчик и девочка, не решались подойти. Но очень уж хо­телось очутиться возле костров, где так вкусно пахло жареным мясом, хле­бом, диким луком.

Не выдержали дети, стали спускаться с горы. Удивились хозяева при­шельцам, окружили их кучей.

– Кто вы? Откуда?

– Мы голодные, – отвечали мальчик и девочка, – дайте нам поесть. Те догадались по их речи, кто они такие. Зашумели, загалдели. Стали спо­рить; убить их, недобитое вражеское семя, тотчас же или к хану вести? Пока спорили, какая-то сердобольная женщина успела сунуть детям по куску ва­реной конины. Их тащили к самому хану, а они не могли оторваться от еды. Повели их в высокую красную юрту, у которой стояла стража с серебряными топорами. А по становищу пронеслась тревожная весть, что неизвестно отку­да появились дети киргизского племени. Что бы это значило? Все побросали свои игры и пиршества, сбежались огромной толпой к ханской юрте. А хан в тот час восседал на белой как снег кошме со своими знатными воинами. Пил кумыс, подслащенный медом, песни слушал хвалебные. Когда узнал хан, зачем к нему явились, в страшную ярость пришел: «Как вы смели тре­вожить меня? Разве не перебили мы племя киргизское начисто? Разве не сделал я вас владыками Энесая на вечные времена? Чего же вы сбежались, трусливые души? Посмотрите, кто перед вами! Эй, Рябая Хромая Старуха! – крикнул хан. И сказал ей, когда она выступила из толпы. – Уведи-ка их в тайгу и сделай так, чтобы на этом кончилось племя киргизское, чтобы в помине его не было, чтобы имя его забылось вовеки. Ступай, Рябая Хромая Старуха, сделай так, как я велю...».

Молча повиновалась Рябая Хромая Старуха, взяла мальчика и девочку за руки и повела их прочь. Долго шли они лесом, а потом вышли к берегу Энесая на высокую кручу. Здесь Рябая Хромая Старуха остановила дети­шек, поставила рядышком на краю обрыва. И перед тем, как столкнуть их вниз, проговорила:

– О великая река Энесай! Если гору сбросить в твою глубину, канет гора, как камень. Если бросить сосну столетнюю, унесет ее, как щепку. Прими же в воды свои две маленькие песчинки – двух детей человеческих. Нет им мес­та на земле. Мне ли тебе сказывать, Энесай? Если бы звезды стали людьми, им не хватило бы неба. Если бы рыбы стали людьми, им не хватило бы рек и морей. Мне ли тебе сказывать, Энесай? Возьми их, унеси их. Пусть покинут они наш постылый мир в младенчестве, с чистыми душами, с совестью дет­ской, не запятнанной злыми умыслами и злыми делами, чтобы не знать им людского страданья и самим не причинять муки другим. Возьми их, возьми их, великий Энесай...

Плачут, рыдают мальчик и девочка. До речей ли им старухиных, когда вниз с обрыва страшно взглянуть. В глубине волны ярые перекатываются.

– Обнимитесь, детки, напоследок, попрощайтесь, – сказала Рябая Хромая Старуха. А сама рукава засучила, чтобы сподручней было бро­сать их с обрыва.

И говорит: – Ну, простите меня, детки. Значит, судьба такая. Хотя и не по своей воле совершу я сейчас это дело, – но для вашего блага...

Только сказала она эти слова, как рядом раздался голос:

– Обожди, большая, мудрая женщина, не губи безвинных детей.

Обернулась Рябая Хромая Старуха, глянула – диву далась, стоит перед ней олениха, матка маралья. Да такие глаза у нее большущие, смотрят с уко­ром и грустью. А сама олениха белая, как молозиво первоматки, брюхо бурой шерсткой подбито, как у малого верблюжонка. Рога – красота одна – разве­систые, будто сучья осенних деревьев. А вымя чистое да гладкое, как груди женщины-кормилицы.

– Кто ты? Почему ты говоришь человечьим языком? – спросила Рябая Хромая Старуха.

– Я мать-олениха, – отвечала ей та. – А заговорила так потому, что иначе ты не поймешь меня, не послушаешься.

– Чего ты хочешь, мать-олениха?

– Отпусти детей, большая, мудрая женщина. Прошу тебя, отдай их мне.

– Зачем они тебе?

– Люди убили двойню мою, двух оленят. Я ищу себе детей.

– Ты хочешь их выкормить?

– Да, большая, мудрая женщина.

– А ты хорошенько подумала, мать-олениха? – засмеялась Рябая Хромая Старуха. – Ведь они дети человеческие. Они вырастут и будут убивать твоих оленят.

– Когда они вырастут, они не станут убивать моих оленят, – отвечала ей матка маралья. – Я им буду матерью, а они – моими детьми. Разве станут они убивать своих братьев и сестер?

– Ох, не скажи, мать-олениха, не знаешь ты людей! – качала головой Ря­бая Хромая Старуха. – Не то что лесных зверей, они и друг друга не жалеют. Отдала бы я тебе сироток, чтобы ты сама узнала, что правдивы мои слова, но ведь и этих детей люди убьют у тебя. Зачем же тебе столько горя?

– Я уведу детей в далекий край, где их никто не разыщет. Пощади дети­шек, большая, мудрая женщина, отпусти их. Буду я им верной матерью... Вымя мое переполнилось. Плачет мое молоко по детям. Просит мое молоко детей.

– Ну что ж, коли так, – промолвила Рябая Хромая Старуха, подумав, – бери да уводи их быстрей. Уводи сирот в свой далекий край. Но если погиб­нут они в пути дальнем, если убьют их разбойники встречные, если черной неблагодарностью отплатят тебе твои дети людские, – пеняй на себя.

Благодарила мать-олениха Рябую Хромую Старуху. А мальчику и девоч­ке сказала:

– Теперь я ваша мать, вы мои дети. Поведу я вас в далекий край, где лежит среди снежных гор лесистых горячее море – Иссык-Куль.

Обрадовались мальчик и девочка, резво побежали за Рогатой матерьюоленихой. Но потом они устали, ослабли, а путь далекий – из одного края света в другой. Не ушли бы они далеко, если бы Рогатая мать-олениха не кор­мила их молоком своим, не согревала телом своим по ночам. Долго шли они.

Все дальше оставалась позади старая родина Энесай, но и до новой родины, до Иссык-Куля, еще было очень далеко. Лето и зиму, весну, лето и осень, еще лето и зиму, еще весну, еще лето и осень пробирались они сквозь дремучие леса, по знойным степям, по зыбучим пескам, через высокие горы и бурные реки. Гнались за ними стаи волков, но Рогатая мать-олениха, посадив детей на себя, уносила их от лютых зверей. Гнались за ними на конях охотники со стрелами, крича: «Олениха похитила детей человеческих! Держи! Лови!» – и стрелы пускали вдогонку; и от них, от незваных спасателей, уносила детей Рогатая мать-олениха. Бежала она быстрее стрелы, только шептала: «Крепче держитесь, дети мои, – погоня!»

Привела, наконец, Рогатая мать-олениха детей своих на Иссык-Куль. Стояли они на горе – дивовались. Кругом снежные хребты, а посреди гор, поросших зеленым лесом, насколько глаз хватает, море плещется. Ходят бе­лые волны по синей воде, ветры гонят их издали, угоняют вдаль. Где начало Иссык-Куля, где конец – не узнать. С одного края солнце восходит, а на дру­гом еще ночь. Сколько гор стоит вокруг Иссык-Куля – не счесть, а за теми горами сколько еще таких же снежных гор высится – тоже не угадать.

– Это и есть ваша новая родина, – сказала Рогатая мать-олениха. – Будете жить здесь, землю пахать, рыбу ловить, скот разводить. Живите здесь с ми­ром тысячи лет. Да продлится ваш род и умножится. Да не забудут потом­ки ваши речь, которую вы сюда принесли, пусть им сладко будет говорить и петь на своем языке. Живите, как должны жить люди, а я буду с вами и с детьми ваших детей во все времена...

Вот так мальчик и девочка, последние из киргизского племени, обрели себе новую родину на благословенном и вечном Иссык-Куле.

Быстро время прошло. Мальчик стал крепким мужчиной, а девочка – зре­лой женщиной. И тогда поженились они, стали мужем и женой. А Рогатая мать-олениха не покинула Иссык-Куль, жила в здешних лесах.

Однажды на рассвете разбушевался вдруг Иссык-Куль, зашумел. Роды наступили у женщины, мучилась она. А мужчина испугался. Взбежал на ска­лу и стал громко звать:

– Где ты, Рогатая мать-олениха? Слышишь, как шумит Иссык-Куль? Твоя дочь рожает. Приходи скорей, Рогатая мать-олениха, помоги нам...

И послышался тогда издали звон переливчатый, словно караванный коло­колец позванивает. Все ближе и ближе доносился тот звон. Прибежала Рогатая мать-олениха. На рогах своих, подцепив за дужку, принесла она детскую колы­бель – бешик. Бешик был из белой березы, а на дужке бешика серебряный коло­кольчик гремел. И поныне гремит тот колоколец на бешиках иссык-кульских. Качает мать колыбель, а колокольчик серебряный позванивает, будто бежит из­дали Рогатая мать-олениха, спешит, колыбель березовую несет на рогах...

– Как только явилась на зов Рогатая мать-олениха, так и разродилась жен­щина. Этот бешик для вашего первенца, – сказала Рогатая мать-олениха. – И будет у вас много детей. Семеро сыновей, семеро дочерей!

Обрадовались мать и отец. Назвали первенца своего в честь Рогатой мате­ри-оленихи – Бугубаем. Вырос Бугубай, взял красавицу из племени кипчаков, и стал умножаться род Бугу – род Рогатой матери-оленихи. Стал большим и сильным род бугинцев на Иссык-Куле. Чтили Рогатую мать-олениху бугинцы как святыню. На бугинских юртах над входом вышивался знак – рога мара­ла, чтобы издали было видно, что юрта принадлежит роду Бугу. Когда отра­жали бугинцы набеги врагов, когда состязались на скачках, раздавался клич: «Бугу!» И всегда бугинцы выходили победителями. А в лесах иссык-кульских бродили тогда белые рогатые маралы, красоте которых завидовали звезды в небе. То были дети Рогатой матери-оленихи. Никто их не трогал, никто в обиду не давал. При виде марала бугинец сходил с седла, уступая дорогу. Кра­соту любимой девушки сравнивали с красотой белого марала...

Так было, пока не умер один очень богатый, очень знатный бугинец – у него овец было тысячи тысяч, лошадей – тысячи тысяч, а все люди вокруг в пастухах у него были. Великие поминки устроили его сыновья. Созвали они на поминки самых знаменитых людей со всех концов земли. Для гостей поставили тысячу сто юрт на берегу Иссык-Куля. Не счесть, сколько ско­та было зарезано, сколько кумыса выпито, сколько яств кашгарских было подано. Сыновья богача ходили важные: пусть знают люди, какие богатые и щедрые наследники остались после умершего, как они его уважают, как почитают его память... («Э-э, сын мой, худо, когда люди не умом блещут, а богатством!»).

А певцы, разъезжая на аргамаках, подаренных им сыновьями покойни­ка, красуясь в подаренных собольих шапках и шелковых халатах, наперебой восхваляли и покойного и наследников:

– Где еще увидишь под солнцем такую счастливую жизнь, такие пышные поминки? – поет один.

– Со дня сотворения мира такого еще не бывало! – поет второй.

– Нигде, только у нас так почитают родителей, воздают памяти родитель­ской честь и славу, чтут их святые имена, – поет третий.

– Эй, певцы-краснобаи, что вы тут галдите! Разве есть на свете слова, до­стойные этих щедрот, разве есть слова, достойные славы покойного! – поет четвертый.

И так состязались они день и ночь. («Э-э, сын мой, худо, когда певцы со­стязаются в славословии, из певцов они превращаются во врагов песни!»).

Много дней, как праздник, справлялись те знаменитые поминки. Очень хотелось кичливым сыновьям богача затмить других, превзойти всех на свете, чтобы слава о них пошла по всей земле. И надумали они устано­вить на гробнице отца рога марала, дабы все знали, что это усыпальница их славного предка из рода Рогатой матери-оленихи. («Э-э, сын мой, еще в древности люди говорили, что богатство рождает гордыню, гордыня – безрассудство»).

Захотелось сыновьям богатея оказать памяти отца эту неслыханную честь, и ничто их не удержало. Сказано – сделано! Послали охотников, убили охот­ники марала, срубили его рога. А рога саженьи, как крылья орла на взлете. Понравились сыновьям маральи рога, по восемнадцать отростков на каждом – значит, жил восемнадцать лет. Хорош! Велели они мастерам установить рога на гробнице.

Старики возмутились:

– По какому праву убили марала? Кто посмел поднять руку на потомство Рогатой матери-оленихи?

А им отвечают наследники богача:

– Марал убит на нашей земле. И все, что ходит, ползает, летает в наших владениях, от мухи до верблюда, – это наше. Мы сами знаем, как нам посту­пать с тем, что наше. Убирайтесь.

Слуги отхлестали стариков плетками, посадили на коней задом наперед и погнали их с позором прочь.

С этого и пошло... Великое несчастье свалилось на потомство Рогатой ма­тери-оленихи. Чуть ли не каждый стал охотиться в лесах на белых маралов. Каждый бугинец долгом считал установить на гробницах предков маральи рога. Дело это теперь почиталось за благо, за особое уважение к памяти умер­ших. А кто не умел добыть рога, того считали теперь недостойным челове­ком. Стали торговать маральими рогами, стали запасать их впрок. Появи­лись такие люди из рода Рогатой матери-оленихи, что сделали своим ремес­лом добычу маральих рогов и продажу их за деньги. («Э-э, сын мой, а там, где деньги, слову доброму не место, красоте не место»).

Гиблое время наступило для маралов в иссык-кульских лесах. Не было им пощады. Бежали маралы в недоступные скалы, но и там доставали их. Напускали на них своры гончих собак, чтобы выгоняли маралов на стрел­ков в засаде, били без промаха. Косяками губили маралов, выбивали их це­лыми стадами. Об заклад бились, кто достанет такие рога, на каких отрост­ков больше.

И не стало маралов. Опустели горы. Не услышать марала ни в полночь, ни на рассвете. Не увидеть ни в лесу, ни на поляне, как он пасется, как ска­чет, запрокинув на спину рога, как перемахивает через пропасть, точно птица в полете. Народились люди, которые за всю свою жизнь ни разу не видели марала. Только слышали о нем сказки да видели рога на гробницах.

А что сталось с Рогатой матерью-оленихой?

Обиделась она, крепко обиделась на людей. Говорят, когда маралам совсем не стало житья от пуль и гончих собак, когда осталось маралов столько, сколько на пальцах нетрудно перечесть, поднялась Рогатая мать-олениха на самую высокую горную вершину, попрощалась с Иссык-Кулем и увела последних детей своих за великий перевал, в другой край, в другие горы.

Вот какие дела бывают на земле. Вот и сказка вся. Хочешь верь, хочешь нет.

А когда Рогатая мать-олениха уходила, сказала она, что никогда не вер­нется...».

Чингиз Айтматов, «Белый пароход»743

Рогатая мать-олениха увела двух деток-сирот от Энесая (Енисея). От матери-реки, увела от смерти, от племени враждебного; увела, чтобы дать жизнь их потомкам, возродиться племени. А возродившись на иной земле, это племя стало истреблять потомство своей спасительницы – Рогатой матери-оленихи. И увела она потомство свое за великий перевал, в другой край, в другие горы.

Добро и зло. Зло и добро.

День и ночь. Ночь и день.

Иудеи уничижали иудеев, а потом всех вместе иудеев уничижили халдеи. А потом биты были халдеи. Все это созерцал пророк Аввакум и больше уже не задавал вопросов. Не поиском правды в мире зла, а верою оживилась душа его. Теперь Ягве Господь стал силой его и правдой, Господь соделал ноги его, как у оленя, и на иные высоты возвел его. У Енисей-реки, у Иссык-куль озе­ра, в древнем Иерушалайме не цвели смоковницы и не было плодов на ви­ноградных лозах, нива не давала пищи, не стало рогатого скота в стойлах, ис­чезали маралы в горах. К тому времени, как у оленя, окрепли ноги пророка, он исчез в горах бальзамических.

Так в вековечной смене неправды неправдой здесь на земле верою живи­лось сердце праведное, обретя место за перевалом в горах иных.

Завершительные слова песни Аввакума в переводе Септуагинты сущест­венно отличаются от еврейского текста.

Во-первых, согласно еврейскому тексту, Господь делает у пророка ноги, как у оленя. כאילות (ка-айалот) – от אילה (айала) – «олень». В греческом пере­воде: είς συντέλιαν – «на совершение», «на завершение» или даже «наоканчивание». Славянский перевод передает это так: «учинит нозе мои на соверше­ние». Ноги, как у оленя, возводят пророка на горные высоты (так по-еврей­ски). Согласно греческому тексту, ноги пророка возводят его на те же высоты (ύψηλά), чтобы достичь συντέλιαν – завершение, конец. О ногах, как у оле­ня, нет ничего. Однако, еще св. Кириллу Александрийскому († 444 г.) было известно и другое чтение – вместо συντέλιαν (= завершение, совершение) άσφάλιαν, что значит «твердость». По-еврейски, «твердость», «крепость» мо­жет быть записано אילית, что полностью совпадает со словом אילית (олени) – множественное число от אילת (олень). Возможно, что так и произошло разно­чтение еврейского и греческого текстов744.

Во-вторых, еврейский текст теряет из вида пророка, возведенного на но­гах, как у оленя, на горные высоты. Греческий же текст, возведя пророка на высоты для завершения, для достижения некоего конца, добавляет еще целое выражение, отсутствующее в еврейском: τοΰ νικήσαι έν τή ώδή αύτον. В славянской передаче: «еже победита ми в песни его». Все свои сомнения, все свои неразрешимые вопросы, свои жалобы Богу пророк побеждает в пес­ни Его, в пророческой песне, данной Аввакуму свыше от Бога. Теперь при­шел конец его вопросам, они завершились не в Божьих ответах, а в победной песне! Все язвы, нанесенные правдолюбию и правдоискательству людскому, побеждены Божьей песнью.

Мы уже упоминали в начале наших рассуждений над книгой Авваку­ма, как в ночь форсирования Днепра-реки в 1944-м году, когда из двадцати пяти тысяч солдат другого берега достигла только одна, когда ночная тьма, всполохи пуль, бурлящая водная стихия и бьющиеся человеческие сердца смешались в одно кровавое месиво, молодой солдат Виктор Астафьев понял, что никакого Высшего Разума нет, никакой Высшей разумной силы нет – есть только слепая стихия, злоба людская и случай. Прошли десятилетия. Потерявший в ту безумную, страшную ночь веру в Бога солдат, а теперь уже известный, маститый писатель, оказался в Домском соборе в Риге. Пел хор. Под своды храма уносилась святая песнь. Еже победити ми в песни Его. Утраченная вера в правду Божию вернулась в победных звуках песни Бо­жией. Онемевший в гибельных водах реки разум, так и не нашедший ответа, ожил в сердце, услышавшем песнь. И победила Песнь.

Что же касается того, откуда в греческом тексте появились слова: «чтобы победити мне в песни Его», то выскажем предположение, что это своеобраз­ная трансформированная передача заключительного указания в еврейском тексте: Начальнику хора: под музыку струнных. Так думать позволяет и то, что это указание еврейского текста в греческом переводе отсутствует полностью (как и в славянском). Значит, именно оно и переведено таким образом.

Примечание начальнику хора: под музыку струнных говорит о том, что пророческая песнь Аввакума исходно имела не только пророческое значение, но и была составлена для богослужебного употребления, что происходит не только у иудеев, но и в Православной церкви (четвертая песнь канона). По мотивам Аввакумовой песни составлены ирмосы четвертой песни канона.

Обратимся теперь к святоотеческим толкованиям заключительных слов песни Аввакума.

Блж. Иероним относит слова пророка Аввакума к пришествию в мир Христа Спасителя, а также находит возможным относить их к кончине времен.

Первое толкование блж. Иеронима – образы пришествия в мир Христа.

Смоковница, виноградная лоза и маслина означают иудейский народ.

Ибо смоковница не принесет плода. В Септуагинте говорится не о том, что смоковница «не расцвела» (так в еврейском), а что «не принесет плода» (ού καρποφορήσει). Блж. Иероним сопоставляет это с засохшей смоковницей, когда Иисус «не нашел на ней плодов и проклял ее словами: не принесешь плода во век; не говорит «во веки веков», но только пока минет век этот и войдет полнота язычников; тогда и эта смоковница принесет плод свой, и весь Израиль будет спасен»745. Духовно бесплодное состояние иудейского народа ко времени пришествия Христа.

И не было плода на виноградных лозах. Виноградную лозу, не принося­щую плода блж. Иероним сопоставляет с иудейским народом на основании слов пророка Исаии: Виноградник создан возлюбленному на отроге, на месте изобильном... И ожидал Я (Господь), чтобы он принес плод, а он принес тер­ние и вместо правды – вопли746. Подобные изречения есть у пророка Иеремии, в псалмах. Господь Иисус в притчах Своих также сравнивает иудей­ский народ с виноградником, насажденным Отцом, но не принесшим плод.

И маслина изменила.

Блж. Иероним: «Под маслиною же легко усмотрит людей синагоги тот, кто будет читать у апостолов747об отломленных ветвях маслины [иудеи, не принявшие Мессию. – Г.Ф.] и относительно нас, привившихся от маслины дикой»748.

Блж. Иероним приводит еще распространенное в его время толкование, согласно которому маслина, виноградная лоза и смоковница означает Свя­тую Троицу, Которая не дала плод Свой в иудейской синагоге. «Многие думают понимать смоковницу, маслину и виноградник в отношении к та­инству Троицы, – именно так, что под смоковницею по причине сладос­ти плодов понимается Дух Святый; под виноградником же Сам Господь наш Иисус Христос, Который говорит в Евангелии: Я есмь лоза истинная749. Маслина же – Бог Отец Всемогущий, от Которого просвеща­ется все [от елея возжигается свет. – Г.Ф.], и от Которого исходит свет, и Которому мы можем говорить: О Маслина! во свете Твоем узрим свет750, то есть в Сыне увидим Духа Святого»751. Однако иудеи не явили плод Святой Троицы.

И нива не дала пищи. «И поля так же не принесут плода». Бесплодие полей Иудеи привело к тому, что не стало овец в загоне и рогатого скота в стойлах. Это блж. Иероним объясняет так, что Иерусалим теперь «не питает не только людей, – животных разумных, – но даже и мелкого и крупного скота»752. Произойдет не только духовное оскудение иудейского народа, но оскудеет и сама земля Израиля, не давая плода своего, и потому потеряет и фауну, жи­вотный мир свой. Так оно исторически и сложилось после рассеяния иудеев из их земли римлянами. Со времен Иудейской войны и разорения римляна­ми Иерусалима оскудел растительный мир земли Израиля, вновь обретшей хананейское наименование Палестины, и иссяк животный мир. Только после воссоздания государства Израиль в 1948 г. (через девятнадцать веков!) и воз­вращения иудеев опять стали восстанавливаться флора и фауна Святой Зем­ли, кстати, вновь обретшей наименование Земли Израилевой. Палестинская автономия – племя филистимлян посредь народа Израильского.

Таково состояние иудеев и синагоги. Дальнейший возглас пророка блж. Иероним передает так:

Я же буду радоваться о Господе

и возвеселюсь о Боге Иисусе моем.

ישעי באלהי (бе́логей ишъи) блж. Иероним переводит не по значению слова «о Боге Спасителе моем» (LXX: τώ Σωτήρί μου), а оставляет в прямом звучании: «О Боге Иисусе моем». Тогда текст приобретает непосредственно евангель­ское звучание. Вульгата: in Deo Jesu шео. Пророк Аввакум в передаче Иерони­ма восклицает: «Я не буду иметь никакой другой силы, кроме как во Христе, и все оправдания закона буду считать как нечто недействительное»753.

«И положит ноги мои, как ноги оленей,

чтобы попирать аспида и василиска и подобно неопытному дитяти вла­гать руку свою в нору и вытаскивать змею и играть с ядовитым гадом; ибо Возлюбленный мой [Бог Иисус] подобен дикому козлу или молодому оленю754. И так как Он Сам есть Олень, то и мне также даровал, чтобы я мог быть оленем с высокими рогами, раздвоенными копытами... и запахом своим мог прогонять змей»755. Отцы четвертого века биб­лейские образы оленя обычно толковали в соответствии с их способностью уничтожать змей. «Итак, Он поставит ноги мои среди прочих оленей Своих и возведет меня к небесному, чтобы среди ангелов я воспевал славу Господа и возвещал на земле мир людям доброго произволения»756.

Второе толкование.

Предлагает блж. Иероним относить заключительный аккорд песни Авва­кума и к концу времен.

«Если же мы захотим понимать это в отношении к концу мира, то этот отры­вок должен быть изложен так: Как в Египте [в результате десяти казней Божиих. – Г.Ф.]... смоковница не принесла плода и на виноградных лозах не было отрос­тков, и дело маслины обманывало (ежели только где-либо в Египте была нахо­дима она), а поля их не производили яств и имели недостаток, потому что мелкий скот их не имел корма, а быков не было в стойлах: так и при конце мира, когда с умножением неправды охладеет любовь757... тогда тот, кто найден будет праведным и достойным избрания Божия, с радостью скажет: Я же воз­веселюсь о Господе и возрадуюсь о Боге Спасителе моем. Господь – крепость моя. И как бы поставленный Богом выше разрушения мира, чтобы затем взойти на высоты и быть вознесенным до высшего предела, будет говорить: И поставит ноги мои на окончание мира, поверх высот поставит меня»758. Блж. Августин описанные пророком Аввакумом в заключение своей пес­ни бедствия относит к духовному оскудению иудейского народа, а победа дается в песне Господней, во Христе Иисусе. «Зане смоквь не плодопринесет и не будет рода в лозах: солжет дело маслинное и поля не сотворят яди: оскудеша овцы от пищи и не будет волов при яслех. Пророк видит, что народ тот, который имел убить Христа, потеряет изобилие духовных бо­гатств, которые, по пророческому обычаю, представляет под видом земного плодородия. И так как народ этот заслужил гнев Божий потому, что, не зная правды Божией, захотел установить свою, то вслед за тем говорит: Азъ же о Господе возрадуюся, возвеселюся о Бозе Спасе моем. Господь Бог мой сила моя и учинит нозе мои на совершение: и на высокая возводит мя, еже победити ми в песни Его... Итак, тот побеждает в песни Господа, кто достав­ляет удовольствие похвалою Ему, а не самому себе»759.

Все неустройства этого мира и вся неправда его побеждаются песнью Гос­подней. В этом теодицея пророка Аввакума.

Блж. Августин, хотя и толкует обычный перевод текста в соответствии с Септуагинтой, однако предпочитает прямую передачу текста о Бозе Иисусе моем, с которой был знаком, скорее всего, в переводе Иеронима.

В оскудении земли, описанном в заключении песни Аввакума, св. Кирилл Александрийский также усматривает плачевное состояние иудейской сина­гоги. Пророк «оплакивает имеющее случиться в ней бесплодие и различны­ми способами указывает нам на него»760. Св. Кирилл толкует и по частям о смоковнице, виноградной лозе, маслине и так далее.

Хотя бы не расцвела смоковница. Это напоминает св. Кириллу и бес­плодную смоковницу евангельской притчи761, подлежащую тому, чтобы быть срубленной; а также засохшую смоковницу, проклятую Иисусом762. Такова синагога.

Так же песнь Аввакума, согласно Кириллу Александрийскому, «сравни­вает (синагогу) и с виноградною лозою, не имеющую гроздов»763.

«Солгало дело маслины, то есть опять синагоги Иудейской... ибо детоводительствуемые ко Христу чрез закон и пророков не приняли веры... Пали ветви (маслины), а те, которые от дикой маслины, то есть из язычников, при­вились и сделались общниками корня и тука доброй маслины»764.

«Далее сравнивает Израиля с полями, на которых земледелец не заметит ничего необходимого для пропитания. Это может служить ясным доказа­тельством крайнего бесплодия»765.

Оскудение овец и волов у св. Кирилла означает оскудение духовное, как в народе, так и в священстве. Овцы, люди Израиля, «терпя недостаток в бо­жественных учениках, они подвергнутся крайним страданиям». «И не будет вола при яслях. Этим указывает на то, что у них совсем не будет священного и избранного рода, то есть потомков колена Левиина»766.

Заключительный победно-лирический возглас пророка Аввакума св. Ки­рилл Александрийский относит к оправданным верою во Христе.

Азъ же о Господе возрадуюся,

возвеселюся о Боге Спасе моем,

Господь Бог мой сила моя,

и учинит нозе мои на совершение:

и на высокия возводит мя,

еже победити ми в песни моей.

«Можно сказать, что это слова оправданных верою, которые находят удовольствие во Христе и радуются в Нем и Его провозглашают подателем свойственной им крепости»767. Искавшие, где правда у Бога? – теперь сами оправданы Им. Сомневавшиеся некогда в правде Божией теперь утвер­дили в Нем ноги свои. Это дала им вера их.

«А что жизнь оправданных во Христе не имеет в себе ничего земного и низкого, но выше всего земного и телесного и отличается высшим свой­ством, это показывает говоря: На высокая возводит мя. Поистине высоки в очах Божиих достоинства евангельской жизни»768. Там, на этих вы­сотах и смолкают пророчество и размышления святого отца о нем.

Блж. Феодорит Кирский толкует заключительные слова пророчества Авва­кума вполне в согласии с блж. Иеронимом и св. Кириллом Александрийским.

В образы бесплодия земли блж. Феодорит вносит, ссылаясь на подобные сравнения у других пророков, конкретику и определенность.

Так, смоковница, не приносящая плодов, – это город Иерусалим. На Иеру­салим, как на бесплодную смоковницу, указал Сам Христос.

Виноградник – народ Божий, иудеи769, тоже оказался без плода.

Не дающая плода маслина – фарисеи и саддукеи. Маслина – образ пра­ведников770. Таковыми во времена Христа и были фарисеи и садду­кеи, но и они солгали – обманулись в ожидании духовных плодов.

Поля бесплодные – паства этих бесплодных пастырей.

Овцы – подчиненные, которым угрожает голод Слова Божия771.

Волы – «иереи, без которых остались пусты именитые древле жертвенни­ки»772.

И хотя пророк исполнился печали о таком состоянии народа Иудейского, однако пророчески он уже поет победную песнь с Мессией-Христом.

Азъ же о Господе возрадуюся,

возвеселюся о Боге Спасе моем,

Господь Бог мой сила моя,

и учинит нозе мои яко елени:

и на высокия возводит мя,

еже победити ми в песни Его.

Святой отец Сирийской церкви, хотя и пользуется греческим текстом, однако приводит текст не в передаче: учинит нозе мои на совершение, а в звучании: учинит нозе мои яко елени.

Пророк Аввакум восклицает в переложении блж. Феодорита: «Хотя я за них [иудеев. – Г.Ф.] и исполнился печали и страха, но, потому что слава Бога моего соделается явною для всех человеков, радуюсь и весе­люсь. Ибо подкрепит Бог естества моего немощь и сделает, что подобно оленю, буду попирать змиев и скорпионов и духов злобы, пока не взойду на высоту добродетели и не воспою победную песнь Спасителю и Твор­цу»773.

Многократно у толкователей IV-V веков олень – образ грациозности, легкости, красоты в ветхозаветной поэзии, воспринимается, как животное, попирающее змей и таким образом истолковывается.

Помимо основных толкователей, обращались к заключительным словам песни Аввакумовой и другие святые отцы.

Язычники укоряли христиан во всех бедствиях и неустройствах, как в природе, так и обществе. Таковым был в середине III века и некий Деметриан. С ним полемизировал св. Киприан Карфагенский. В «книге Деметриану» св. Киприан пишет: «Ты сказал, что через нас бывает и нам должно быть вменено в вину все то, что́ потрясает и изнуряет мир, потому что мы не почитаем ваших богов»774. Одним из оп­равданий на это обвинение было у раннехристианских апологетов утверж­дение о старении мира. От творения мира доныне мир весьма состарился и ослабел во всех своих силах. Св. Киприан пишет Деметриану: «Прежде всего ты должен знать, что мир уже устарел, что он не держится теми си­лами, какими держался прежде, и нет уже в нем той крепости и устойчи­вости, какими был он богат когда-то»775. И на фоне оскудевающего, дряхлеющего мира процветает новой жизнью христианство. «У нас сильна твердость надежды и крепость веры; посреди самых развалин разрушаю­щегося века наш ум бодр, доблесть непоколебима, терпение всегда благо­душно и душа всегда покойна в Боге, – как это в наше поощрение говорит Дух Святой через пророка, подкрепляя небесным голосом твердость нашей веры и надежды: смокв не плодопринесет, и не будет рода в лозах: солжет дело маслинное, и поля не сотворят яди; оскудеша овцы от пищи, и не будет волов при яслех. Аз же о Господе возрадуюся, возвеселюся о Бозе Спасе моем776... Пусть обманывает виноградник; пусть лжет оливковое дерево; пусть, во время засухи, опаленное поле с замершими тра­вами окаменяется: что все это для христиан, для рабов Божиих, которых призывает рай, которых ждет всякая благодать и довольство в Царстве Не­бесном? Торжествуют они всегда в Господе, радуются и веселятся в Боге своем; мужественно переносят они зло и бедствия мира, провидя будущие дары и блага»777.

Кстати, и в наше время велико сетование о старении мира. Экологиче­ские бедствия, техногенные катастрофы, глобальное потепление на планете, оскудение сил природы, измельчание человека и его нравственная, личност­ная деградация при научно-техническом прогрессе и глобализации всего происходящего. И в такое время только в Господе укрепляются ноги наши, только о Боге-Спасителе радость и веселие наши, а это отнять у нас никто не может!

То, что не стало овец в загоне и рогатого скота в стойлах, отцы толкуют в основном на оскудение народа Божьего (иудейского) и его пастырей (свя­щенников). Овцы – словесные чада, а быки – пастыри-священники. Прп. Максим исповедник толкует эти пророческие слова на внутренний мир че­ловека, как это и свойственно преподобному Максиму.

«Что означает песнь пророка Аввакума, который говорит: Хотя бы не ста­ло овец в загоне и рогатого скота в стойлах?778.

Овцы – это мысли и движения ума, рогатый скот (быки) – духовное учение, стойла – бесстрастие в соответствии с деятельным подвижниче­ством. Тот, кто его не имеет, покидает духовное учение, и тот, кто теряет, теряет также вместе с ним и через него бывшие в уме мысли и движения, и душа нисходит к житейским делам через голод Слова (Божьего)»779. Правда, далее прп. Максим предлагает ва­риант понимания Аввакумовых слов вполне такой же, как у других отцов: «Или иначе: не стало разумных овец из-за отсутствия пищи духовного уче­ния и из-за того, что не стало в загоне Церкви духовных быков, то есть учи­телей Церкви»780.

В неспокойный и жестокий XVI век жил и оказался в России прп. Мак­сим Грек, монах Афонской горы, Ватопедского монастыря. В «Слове, в ко­тором пространно и с жалостию излагаются нестроения и бесчиния царей и властей последнего времени» преподобный излагает свои мысли в виде бе­седы с некоей женой Василией, являющей Божье начальство, власть, влады­чество и господство. Эту Дщерь Царя всех вопрошает Преподобный: «Про­шу тебя я, раб твой, объясни мне: как может тот, кто работает Вышнему со страхом, в то же время и радоваться Ему с трепетом? Ведь где живет истин­ный страх Божий, оттуда удаляется радость, как говорит неложное проро­ческое слово: Сохранихся, и убояхся сердце мое от гласа молитвы устен моих, и вниде трепет в кости моя, и во мне смятеся крепость моя781. Если же вниде трепет в кости этого божественного мужа, и в нем смяте­ся крепость его: то как он же может возрадоваться? – Преподобный Максим затрагивает здесь всегдашнюю проблему христиан – соотношения «плача» и «радости». – На это она мне ответила:... Говоря – радуйтеся Ему с трепетом, пророк разумеет именно радость духовную, которая рождается от исполне­ния святых Его заповедей. И это явствует из слов того же пророка Авваку­ма, который говорит: Азъ же о Господе возвеселюся, возрадуюся о Бозе

Спасе моем. По какой причине, скажи нам, божественный пророче? Потому, говорит, что Господь Бог мой сила моя, и учинит нозе мои, то есть благо­честивые помыслы души моей, на совершение премудрости о Господе и непогрешительного разума»782. Когда человек грешит, то в душе его рождается страх, а совесть исторгает слезы. Когда греховные помыслы сменяются благочестивыми, а грехи – добрыми делами, тогда душу посещает радость. Ангельская радость о кающемся грешнике веселит и душу самого кающегося.

Бесплодие земли указует на оскудение веры и благочестия у иудеев, а у христиан уже не так – у них ноги, как у оленя, они утверждены и воз­ведены на высокое. Так толкуют все святые отцы. Не противоречит им и прп. Максим Грек. Однако сказанное о синагоге он позволяет себе ска­зать и о современной ему Церкви и ее епископах. Об этом Преподобный пространно говорит в «Нравоучительных наставлениях для владеющих над истинно верующими». Это слово Максим Грек обращает к государю (видимо, Василию III Иоанновичу), владеющему православными хрис­тианами.

«Солжет дело маслинное, и поля не сотворят яди, говорит богоглаголивый Аввакум, озаренный Божественным Духом783. Масли­ною, по причине доброплодия этого дерева, иносказательно обозначается святая, соборная и апостольская Церковь Господа и Бога и Спаса нашего Иисуса Христа, так как она всегда изобилует милостию и щедротами Божиими. Делом же этой маслины он называет милостыню, а также и по­ставляемых в ней по временам святителей для руководства и установле­ния непорочной веры христианской и для управления и попечения о всех ее нищих и убогих, о сиротах и вдовицах, как строго повелевают божест­венные правила повсюду находящимся преосвященным епископам. Что же: приведенное пророческое изречение уже не действительно? – Никак! Хотя оно и сказано было, преимущественно, о бывших в Ветхом Завете архиереях иудейского народа, которые имели вознеистовствовать против общего Создателя и Спасителя всех людей и попирать закон Вышне­го и святые его заповеди, но и к представителям святых Божиих в наши времена удобно всякий может справедливо отнести его. Ныне делатели этой мысленной священной маслины уже не исполняют ее боголюбивого дела, как повелевают божественные правила. Ибо все то, что православ­ными царями и христолюбивыми князьями дано было святой Церкви, – все имения и стяжания, назначенные на пропитание нищих и сирот, они обратили на свои излишества и на устроение своего житейского положе­ния... Воистину, солгало дело мысленной маслины, то есть дело милос­тыни ко всем нищим и бедным оскудело и погибло»784. Далее прп. Максим призывает государя, по образцу прежних государей, таких как Константин, Феодосий и Иустиниан Великие, прибегнуть к власти царского скипетра и исправить положение, заставить маслину приносить плоды свои и питать нуждающихся.

Прп. Максим Грек борется также с распространявшейся в его время астрологией. Не звездами, не «кругом счастья» устраивается человече­ская судьба, а Промыслом Божиим. «Христианам православным свойс­твенно гнушаться этим всею душею и отвращаться [астрологии, горос­копов. – Г.Ф.], всю же надежду свою иметь на единого истинного Бога, Господа Нашего Иисуса Христа, и Его святые заповеди всегда со страхом Божиим и верою неуклонно исполнять и говорить с пророком: Господь Бог мой сила моя, и учинит нозе мои на совершение: и на высокая воз­водит мя, еже победити ми в песни Его785»786.

Заключительные слова песни пророка Аввакума

Он сделает ноги мои, как у оленя,

и на высоты мои возведет меня!

воспроизводят слова царя Давида787. Вместе с преды­дущими словами:

Бог препоясывает меня силою

и устрояет мне верный путь788

этот текст стал молитвой, с которой для служения Божественной Литургии на епископов и пресвитеров (священников) возлагается священный пояс: «Благословен Бог, препоясуяй мя силою, и положи непорочен путь мой, совершаяй нозе мои яко елени, и на высоких поставляяй мя». Препоясав­шись, священник опоясан силою Божией и готов непорочно пройти путь священного литургисания и, как бы на оленьих ногах, взбежать на высоту алтаря и там войти в совершение таинства даром Божией благодати, войти в завершение замысла Божия о нас.

Он делает ноги мои, как у оленя,

и на высоты мои возведет меня!789

«В царствование императора Трояна (98–117) жил в Риме воевода, по имени Плакида. Он происходил из знатного рода и обладал большим богатс­твом. Его храбрость на войне была настолько известна, что одно имя Плакиды приводило врагов в трепет. Еще в то время, когда император Тит воевал в Иудейской земле (69–70), Плакида был выдающимся римским полководцем и отличался во всех сражениях неустрашимым мужеством.

(Именно в этой войне был разрушен святой город Иерусалим и святой храм в нем. Эта война положила конец проживанию иудеев в Земле Обето­ванной и началось их девятнадцативековое рассеяние по всему миру).

По вере своей Плакида был идолопоклонником, но в своей жизни творил много добрых дел.

………………………………….

(«Плакида» – от латинского слова placidus, что значит «ровный». Отсюда Platz, «плато». Все у Плакиды было хорошо в плоскости земной жизни, се­мьи и карьеры. Однако душу его звали горы).

Однажды Плакида по обыкновению своему выехал с воинами и слугами на охоту. Встретив стадо оленей, он расставил всадников и начал погоню за оленями. Вскоре он заметил, что один, самый большой из них, отделился от стада. Оставив своих воинов, Плакида с небольшой дружиной погнался за оленем в пустыню. Спутники Плакиды скоро выбились из сил и остались далеко позади его. Плакида же, имея более сильного и быстрого коня, один продолжал погоню до тех пор, пока олень не взбежал на высокую скалу. Пла­кида остановился у подножия скалы, и, смотря на оленя, стал размышлять о том, как бы изловить его. В сие время Всеблагой Бог, многообразными средствами приводящий людей ко спасению и Ему одному известными судь­бами наставляющий их на путь истины, уловил самого ловца, явившись Плакиде, как некогда апостолу Павлу. Продолжая смотреть на оленя, Плакида увидел между его рогами сияющий крест и на кресте – подобие плоти распя­того за нас Господа Иисуса Христа. Изумленный сим чудным видением, вое­вода вдруг услышал голос, глаголющий:

– Зачем ты гонишь Меня, Плакида?

И вместе с сим Божественным гласом, мгновенно напал на Плакиду страх: упав с коня, Плакида лежал на земле, как мертвый. Едва опомнившись от страха, он вопросил:

– Кто Ты, Господи, говорящий со мною?

И сказал ему Господь:

– Я – Иисус Христос, – Бог, воплотившийся ради спасения людей и претерпевший вольные страдания и крестную смерть... И вот Я явился здесь, чтобы уловить тебя в познание Меня и присоединить к верным рабам Моим...

Поднявшись с земли и уже не видя никого пред собою, Плакида сказал:

– Теперь я верую, Господи, что Ты – Бог неба и земли, Творец всех тварей. Отныне я поклоняюсь Тебе, и иного, кроме Тебя, Бога не знаю!»790.

Ловец оленя уловлен Оленем.

Он гнался с всадниками по полю за убегавшим стадом оленей. Шло гонение христиан римлянами. Самый Большой Олень один отделился от стада. А храбрейший из римлян с дружиною погнался за Ним. Но и дру­жина, выбившись из сил, отстала. И вот один – за Одним. На сильнейшем быстроногом коне за сильнейшим Оленем. За полем – горы. В горах Олень сильнее и проворней коня. И вот высокая гора, вершина ее. Замер Олень.

Больше ему бежать и подыматься некуда. Он на высоте, хорошо видимый – а перед ним бездна.

Ужас, тоска, высота и грация Оленя.

Охотник готов пустить стрелу.

А стрела пущена Явившимся на кресте между рогами Оленя и уязвлен­ный в сердце ловец уловлен Тем, Кого стремился уловить.

Сражен и лежит на земле в страхе. Лежит, чтобы встать. Упал Плакида, встал Евстафий. «Евстафий» = «Твердостоящий».

Он сделает ноги мои –

как у оленя,

сделает твердой поступь мою!

Теодицея.

Готовый пустить в Бога стрелу своих требований правды и справедли­вости Божией на земле уязвлен Его Распятой Любовью. Уязвлен и вос­клицает:

– Теперь я верую, Господи!

И верою жив!