1.1–4 Пророческое видение, которое видел пророк Аввакум

Доколе, Ягве, я буду взывать,

и Ты не слышишь,

буду вопиять к Тебе о насилии,

и Ты не спасаешь?

Для чего даешь мне видеть злодейство

и смотреть на бедствия?

Грабительство и насилие предо мною;

и восстает вражда и поднимается раздор.

От этого закон потерял силу,

и суда правильного нет:

Так как нечестивый одолевает праведного,

то и суд происходит превратный.

Синодальные переводчики означают книгу пророка Аввакума пророче­ским видением. Еврейский оригинал содержит несколько иное слово:

משא (масса), означающее «бремя». Прп. Макарий Алтайский так и перевел:

Бремя, которое видел Аввакум пророк.

Так же начинается книга пророка Наума: Бремя Ниневии. Книга видений Наума Елкошитянина.

Бремя, которое видел Аввакум пророк.

Имеет смысл обратиться и к значению имени пророка. По-еврейски оно звучит חבקוק (Хавакук) и означает «объятие» или «обхватывание».

Перед нашим взором пророк, заключивший в свои объятия страшное бремя, непосильный груз. «Аввакум, брось это бремя», – но он обхватил его, и никуда ему уже от него не деться. Как некогда Иаков, возвращающийся из Месопотамии, ночью у потока Иавок обхватил Боровшегося с ним и не отпускал его...

Бремя тягостных – вопросов, на которые нет человеку ответа, легло на душу и мысль пророка. И Аввакум в этом не одинок. Знаменитая «Царь-рыба» Виктора Петровича Астафьева, безответными вопросами бередя душу читателя, звучит заключительным аккордом: «Так что же я ищу? Отчего му­чаюсь? Почему? Зачем? Нет мне ответа»3.

Семьдесят толковников перевели слово משא (масса) через τό λήμμα. Синодальные переводчики переводят на русский «пророческое видение». Грече­ское λήμμα ближе к еврейскому «масса», хотя и не передает его вполне. Λήμμα означает «возложение», «поручение». Бог возложил пророческое бремя на Аввакума и поручил ему его нести. Это подобно тому, как Иеремии было дано пророческое поручение, и он уже и сам не рад был ему, но освободиться от него не мог. Вынужденный пророческим духом ссорится со всей землей Иеремия признается: Ты влек меня, Ягве, и я увлечен; Ты сильнее меня, и превозмог... Ибо, лишь только начну говорить я, кричу о насилии, во­пию о разорении... было в сердце моем, как бы горящий огонь, заключен­ный в костях моих, и я истомился, удерживая его, и не мог4. Так нес свое бремя (масса), свое поручение (λήμμα) и пророк Аввакум. Большинство людей живет проще, многие не задаются «аввакумовыми» во­просами. Тяжкое бремя возложил Бог на пророков и философов, бьющихся о извечные вопросы бытия.

Св. Василий Великий размышляет о тайне пророческого дара. Он отмеча­ет своеобразную ситуацию, когда пророки слова Божии не слышат, а видят: «Итак слова были видимы, т.е. удобосозерцаемы умом, и их-то видел пророк, по сказанному в книге Исхода: и вси людие зряху глас5»6. Далее св. Василий приводит примеры проро­ков Авдия, Наума и Аввакума. «У Аввакума: видение (τό λήμμα) еже виде Ав­вакум пророк». Св. Василий обращает внимание на значение слова τό λήμμα «поручение»: «И, кажется, пророки словом «поручение» (τό λήμμα) выража­ют то, что не сами от себя имели, но получили силу пророчества, так что слово «поручение» может быть равнозначительно слову «дар Божий»7.

Дары различны. Тяжким бременем был пророческий дар Аввакума. Но это было поручение, «лемма», и его надо было выполнять.

Блж. Иероним, великий переводчик Библии и толкователь ее, отмечает неправильное прочтение имени пророка Амбакум (Αμβακουμ), в греческом и латинском переводах и указывает на еврейское «Хавакук», означающее «объ­ятие», или более выразительно, по-гречески, περίληψις, т.е. «обхватывание». Блж. Иероним размышляет о духовном значении, которое может иметь имя пророка, «который называется объятие или потому, что он есть возлюблен­ный Господень, или потому, что он вступает в спор, в борьбу и, так сказать, в рукопашное состязание с Богом, так что имя его происходит от состязателя, т.е. обхватывающего противника руками. Ибо никто не осмеливался столь де­рзновенным голосом призывать Бога к разрешению спора о справедливости и говорить Ему: «Почему в делах человеческих и в устроении (логита) это­го мира находится столь много несправедливости?»8. Объятый Божьей любовью обхватывает руками Бога, вступая с Ним в рукопашное со­стязание. Блж. Иероним видит в аввакумовом пророчестве теодицею. Пророк и хотел бы оправдать Бога, глядя на все несправедливости этой жизни. И не может. Не может и состязается с Богом. Возлюбленный борется с Любящим! Не так ли было и на кресте Голгофском?!

Под пророческим бременем блж. Иероним понимает не только бремя мучающих пророка вопросов, но и тяжие бедствия, посылаемые Богом в этот мир. «Должно также заметить и то, что видение пророка есть поднятие (λήμμα), или бремя (משא), что, как мы уже сказали, обозначает тяжие бед­ствия»9.

Св. Кирилл Александрийский († 444 г.), великий святой отец Церкви, ис­толковавший почти все Священное Писание, излагая свое понимание кни­ги пророка Аввакума, говорит, что «пророчество заключает в себе двоякий смысл – духовный и исторический вместе»10. Исторический смысл пророчества раскрывает судьбы Божии с иудеями и халдеями во времена духовно-нравственного падения Иудеи и Вавилонского плена. Духовный смысл святой отец относит ко Христу, «то есть к бывшему чрез Христа всем чрез веру избавленным, свергнувшим с себя иго греха и избежавшим жесткого и безжалостного владыки-сатаны»11.

Слово λήμμα святой Кирилл поясняет, как «видение», а потому пророк Аввакум «не имел в мыслях говорить что-либо от своего сердца, напротив, намерен передавать нам словеса Божии»12.

Блж. Феодорит Кирский († 457г.), знаменитый сирийский учитель и толкователь Св. Писания понимает теодицею пророка Аввакума не в прямом смысле, а как написанное в назидание другим. «Ибо не сам пророк, как предполагали некоторые, страдал сомнением, но вводит он вопросы других, и предлагает учение о том, чего они доискиваются»13. Позицию блж. Феодорита можно принимать, но не обязательно. И пророки не всеведущи. И пророкам может быть свойственен яростный накал недоумения и неве­дения, незнания и поиска. Таковы были многострадальный Иов и разоча­ровавшийся Соломон-экклезиаст, неистовый Иеремия и ищущий прав­ду и справедливость Аввакум. Значение сказанного одинаково в обоих подходах к книге, только различно видится сам пророк. Или он мудрый наставник, или откровение Божье дается вопиющей душе. Нам ближе второе, оно позволяет читать книгу так, как она написана. Вопль души – и вечный Бог, и неответные вопросы между ними, а через них путь к аввакумовой теодицее.

Каково то бремя, которое видел Аввакум и под которым изнемогал дух его? Аввакум не безмолвно, не безропотно нес это бремя. Он взывал к Тому, Кто это бремя на него возложил.

1.2 Доколе, о Ягве, я буду взывать, и Ты не слышишь!

Что страшнее молчания неба? Вопли взывающего уносятся к Ягве, к Богу богов, к Господу господствующих, а Он не отвечает. Да что не отвечает, хуже  – Он не слышит. Хоть закричись. Илья-пророк посмеивался над жрецами Ва­ала, над служителями каменных истуканов. Жрецы кричали громким голосом, кололи себя ножами и копьями, но от каменных истуканов не было ни голо­са, ни ответа, ни слуха14. Но почему молчит Бог? Живой Бог пророков. Доколе, о Ягве, я буду взывать, и Ты не слышишь? Аввакум – не идольский жрец. Почему же и доколе он будет не услышан, будет без ответа?...

Писатель Астафьев горько стонет: «Отчего мучаюсь? Почему? Зачем? Нет мне ответа...». И потому, когда умер автор пятнадцатитомного собрания замечательных рассказов, повестей и романов, в найденной близкими его записке оказались слова: «От Виктора Петровича Астафьева. Жене. Детям. Внукам. – Прочесть после моей смерти: «Я пришел в мир добрый, родной и любил его безмерно. Ухожу из мира чужого, злобного, порочного. Мне не­чего сказать вам на прощанье. Виктор Астафьев».

Когда нет ответа, тогда и что сказать?...

Как и русский писатель, за тысячи лет до него пришел в мир маленький Аввакум, в мир светлый, мир прекрасный, добрый, ибо таков мир детства. А потом его охватила неправда и зло этого мира, очутившись в их объятиях, цепких и неумолимых, он безуспешно взывал к Богу:

Доколе, о Ягве, я буду взывать, и Ты не слышишь?!

А, правда – доколе?

Может, уже и не стоит больше?

Боровшемуся с Богом Иакову Бог так и сказал: Отпусти Меня, ибо взо­шла заря15. Зря ты борешься со Мной, толку нет, ни победить Меня, ни что-либо изменить в Моих планах Ты не можешь. Восходит заря, и ты встретишься с тем, кто ищет твоей жизни. Борьба бесполезна. А что Иаков? – Не отпущу Тебя, пока не благословишь меня.

И сколько нас, взывавших вслед за Аввакумом: Доколе, Господи, я буду взывать, и Ты не слышишь? Не слышат сильные мира сего, не слышат злодеи, не слышат люди, но Ты почему не слышишь? Сын Человеческий, этот Новый Аввакум, захватил в объятия свои крест и не отпускал его, не отпускал, не схо­дил с креста, но взывал: «Или, Или! лама савахфани?» то есть: «Боже Мой, Боже Мой! Для чего Ты меня оставил?» Почему Ты не слышишь меня?

Не слышит.

Небо молчит, молчит Отец Небесный.

– И доколе это?

– Пока не благословишь меня.

Слышишь, Аввакум, взывай к Неслышащему тебя, взывай дотоле, пока не благословит тебя!

– Когда это будет?...

А о чем, собственно, взывает Аввакум? Что смутило его дух? Что трево­жит его и заставляет едва ли не пререкаться с Богом? Почему молчит Бог? Может, и правда нет ответа? Или отвечать не хочет? Как стрелы летят во­просы человеческого недоумения, более того – пророческого недоумения, бессильно падая на землю, столкнувшись со скалой Божьего молчания.

Взывает, кричит к небу Аввакум:

1. 2–4 Доколе, Ягве, я буду взывать, и Ты не слышишь,

буду вопиять к Тебе о насилии,

и Ты не спасаешь?

Для чего даешь мне видеть злодейство и смотреть на бедствия?

Грабительство и насилие предо мною;

и восстает вражда и поднимается раздор.

От этого закон потерял силу, и суда правильного нет:

Так как нечестивый одолевает праведного, то и суд происходит превратный.

К какому времени относится описанное пророком Аввакумом состояние дел? На этот счет имеются две точки зрения. Некоторые иудейские толкова­тели (например, РАШИ), блж. Иероним и некоторые современные экзегеты относят текст Авв. 1, 2–4 ко времени полонения иудеев и насилия халдеев над ними. Так, блж. Иероним пишет: «Согласно буквальному значению пророк вопиет против Бога относительно того, почему Навуходоносор будет разо­рять храм и Иуду, почему Иерусалим будет подвергнут разрушению, хотя он – город Божий»16.

Сторонники такой точки зрения оправдывают ее тем, что в тексте 1, 2–4 и в тексте 1, 5–11, где, очевидно, говорится о халдейском нашествии, исполь­зованы одни и те же слова для описания беззаконного положения дел.

חמס (хамас), что означает «насилие» использовано в 1, 2 и 1, 9 (в синодаль­ном переводе – «грабеж»).

צמל (амал), что значит «притеснение», использовано в 1,3 и 1,13.

Аргумент этот слаб, так как насилие и притеснение могло быть производимо, как халдеями над иудеями, так и иудейскими старейшинами над народом.

Другая точка зрения относит описанное в Авв. 1, 2–4 к состоянию Иудеи незадолго до вавилонского пленения иудеев. Так думал св. Кирилл Алексан­дрийский, говоря об этом Аввакумовом пророчестве: «В том же самом пре­ступлении Бог упрекает сонмище иудейское и устами других пророков...»17. Так же понимает блж. Феодорит: «Сказал же сие о поступающих беззаконно в Иерусалиме [т.е. об иудеях. – Г.Ф.]»18.

Что касается словоупотребления, то в тексте Авв. 1, 2–4 использова­ны слова, могущие относиться только к иудеям в своей внутренней жизни, а отнюдь не к халдейским притеснениям ריב (рив), т.е. «тяжба», «ссора» и מדון (мадон) «брань», «раздор» не могли быть между халдеями и иудеями – какая могла быть между ними «тяжба» или «брань»? Их просто убили бы! В стихе 1, 4 и вовсе говорится о «Торе» (תודה), что означает Закон Моисеев, пренеб­регаемый иудеями. Не могло бы иметь никакого смысла укорение халдеев в нарушении Торы. Можно сказать, что перевод словом «закон» не вполне уда­чен, т.к. заставляет думать о законе вообще, а не конкретно о Торе.

Таким образом, безусловно, следует предпочитать второе понимание тек­ста Авв. 1, 2–4 и относить его к состоянию Иудеи в предпленное время.

К концу VII века до Р.Х. печальное зрелище представляла из себя Иудея. Вера в истинного единого Бога Ягве причудливо смешалась с отвратитель­ными культами хананейским богам. И на фоне этого – вопиющая утрата пра­восудия и справедливого жизнеустроения в обществе. Судьи и старейшины народные более других преуспевали в несправедливом отношении к людям. Те, кто должен был обеспечивать правду и суд в обществе, сами в первую оче­редь их нарушали. Таковы люди – и это не удивительно, но где при этом Бог? Где правосудие Божие? Почему Он все это попускает?

Однако аввакумово недоумение не предел. И вот философы-деисты уже говорят:

– Бог? Да Ему все равно! Ему нет дела до нас. Все идет точно так, как если бы Его и вовсе не было. А потому и нам нет дела до Него. Бог предоставил миру существовать по собственным своим законам. Обвал в горах, погибли люди – не ищи в этом смысла, его там и нет. Просто физика. В обществе свои законы и еще более – беззакония. В этом тем более нет смысла.

Такие мысли пришли в голову Г. Чербери в Англии в XVII веке. А потом так думали Локк и Толанд в Англии, Вольтер и Руссо во Франции, А. Н. Ра­дищев в России.

Другие пошли дальше:

– Бог? Да Его вовсе нет! Еще в Древней Греции знали атеистов, так звали поэтов, покинутых Богом.

Молодой солдат Виктор Астафьев форсировал с двадцатью пятью тысячами советских бойцов Днепр. Через кромешный ад смешавшейся с мраком ночного неба и вскипавшей от пуль губительной воды прошла одна тысяча. Через деся­тилетия он в страшных словах и красках опишет все это в романе «Прокляты и убиты». А тогда, оказавшись одним из двадцати пяти, достигших другого берега, взглянув на небо, он понял, что там никого нет. Бога нет. Нет разумной силы, управляющей миром и людьми. Происходящее в мире разумному объяснению не подлежит. Мир и человеческая жизнь, а хуже, смерть – дело стихии и случая.

А потому зря вопиешь и кричишь, Аввакум. Никто тебя не услышит. Не­кому тебя слушать.

И страшная, ледянящая пустота поглощает душу.

Но не деист, не атеист Аввакум, а потому кричит к Богу и не может согла­ситься с несправедливостью в жизни. И тем страшней его трагедия.

Буду вопиять к Тебе о насилии, и Ты не спасаешь.

Почему?

Почему Мо́гущий спасти не спасает подвергающегося насилию. «Ты виноват уж тем, что хочется мне кушать», – говорит в басне волк ягненку. И кушает. А где при этом Эль-Шаддай – Бог Всемогущий? Где Эль-Гиббор – Бог Крепкий? Где спасение от Того, Кто может спасти?

Для чего даешь мне видеть злодейство и смотреть все бедствия?

Тебе, Господи, что́, – нравится, чтобы я все это видел? Где рука Твоя, Господи, на злодеев? К чему мне смотреть все бедствия? Если жизнь – театр, как говорил Шекспир, то почему на сцене всегда драма? К чему мне смотреть все бедствия?

Общество стало криминальным.

Грабительство и насилие предо мною;

и восстает вражда и поднимается раздор.

Я хожу средь грабителей и насильников – это окружение мое. Куда ни гляну – восстает вражда и поднимается раздор. Так же жизнь в семье, меж соседей, средь соработников, в стране. Все это безобразие стало нормой.

От этого закон потерял силу,

и суда правильного нет:

так как нечестивый одолевает праведного,

то и суд происходит превратный.

И все это в здании, перед которым стоит с весами правосудия статуя Фе­миды. Потому никто и не верит уже в закон. Закон потерял силу. Все ре­шают деньги и связи. Суд – для сведе́ния счетов, а вовсе не для правосудия. Нечестивый одолевает праведного – едва ли не закон жизни.

И где при всем этом Бог? Где Судия Праведный?

В 404 г. в Константинополе на соборе епископов был осужден и низложен с кафедры св. Иоанн Златоуст. Чем не угодил? Приказал удалять из домов целибатных клириков их подозрительных «сестер». Потребовал от богатых диа­конис и клириков скромной жизни и отказа от бросающейся в глаза роскоши. Обличал в проповедях нравы богатых и придворных. После литургии, разобла­чаясь на горнем месте, как больной желудком, ел свою пастилу. И, что может быть было самым страшным, – из своего архиепископского жилища и его об­становки тоже изгнал барскую роскошь. В общем, в систему не вписался.

И отправился он в ссылку. Говаривал, бывало, Златоуст: «Никого я так не боюсь, как епископов». От этого закон потерял силу и суда праведного нет. В результате нечестивый одолевает праведного. Через много веков М. Ю. Лермонтов скажет о погибшем поэте слова, вполне приложимые и к Златоусту:

Восстал он против мнений света

Один, как прежде... и убит!

Убит!... к чему теперь рыданья,

Пустых похвал ненужный хор

И жалкий лепет оправданья?

Судьбы свершился приговор!

Не вы ль сперва так злобно гнали

Его свободный, смелый дар

…………………………………….

Так было в Иудее аввакумовых времен.

Так было в Константинополе времен златоустовых.

Так было при Александре Сергеевиче Пушкине.

Так было, так есть, так будет...

От этого закон потерял силу.

А где же Ты, Господи?

«Все смешалось в доме Облонских».

Растерянно и обреченно ищет взгляд человеческий во всем этом Бога.

Св. Григорий Богослов приходит в великий страх, слыша пророков Осию, Давида, Михея, Аввакума о том, что суд подобный петле ожидает священников и начальников за те беззакония, которые ими же и внедряются в народе, пото­му что «сами собою, а не Богом» царствуют. «А что скажет Аввакум? Его речь пламеннее, он с негодованием обращается к самому Богу и как бы вопиет на Владыку Христа за неправду судей, говоря: Доколе, Господи, я буду взывать и Ты не слышишь? буду вопиять к Тебе о насилии, и Ты не спасаешь? Для чего даешь мне видеть злодейства и смотреть на бедствия? Грабительство и насилие предо мною и восстает вражда и поднимается раздор. От этого за­кон потерял силу и суда правильного нет»19. Беззакония в обществе побуж­дают обиженных взывать к Богу, ведь здесь у судей земных правды не найти. Понимают ли это судьи, куда уносятся жалобы на них? А пророк, так не просто жалуется, а прямо-таки «вопиет на Владыку Христа за неправду судей».

Но пока судьи сидят на судейских креслах, они глухи, и вопли эти до них не доходят... Оправдывают беззаконных, садят невиновных, «сами собой, а не Богом царствуют».

Блж. Иероним указывает три причины, почему вопли страждущих и обиженных бывают так долго не услышаны Богом. Обиженный вопро­шает: «Почему неправда одержала против него верх?»20. О таком вопрошающем блж. Иероним говорит: «Он говорит это в муках души, не зная, что золото очищается огнем и что три отрока вышли из печи огненной гораздо чище, чем они были прежде»21. Претерпеть неправ­ду этого мира необходимо человеку, и особенно праведному, для собственно­го же своего очищения.

Второй причиной блж. Иероним указывает состояние человеческой не­терпеливости, со стороны обиженного и страждущего: «Пророк громко воз­вышает свой скорбный и полный жалоб голос, увлекаясь естественным не­терпением»22. Это нетерпение заставляет пророка взывать: «Почему, о Господи, видишь ты этих презирающих справедливость и молчишь, когда нечестивый попирает того, который справедливее его»23? Наша не­терпеливость не может молчать и, как часто, в результате еще хуже портит ситуацию. Там, где надо было немного помолчать, мы кричали и получи­ли еще худшее. Потому и сказано: Терпением вашим спасайте души ваши24. Не могла уже Сарра более терпеть своего бесплодия, когда Бог обещал ей с мужем большое потомство, и сама привела к Аврааму рабыню свою Агарь. В результате получила Сарра презрение Агари, насмешки Изма­ила, тысячелетиями воюющих с ее потомками арабов и ислам.

Ты претерпеваешь несправедливо – потерпи еще немного, потерпи и пре­терпи!

Указывает блж. Иероним и третью причину неуслышанности воплей оби­женного человека: «Есть ли знание на высоте, ибо вот грешники и изобилу­ющие в веке настоящем захватили богатства». Как не вспомнить пушкинс­кого Сальери: «Все говорят: нет правды на земле. Но правды нет – и выше»?! На это блж. Иероним возражает: «Но так говорят те, которые не знают неисследимых судеб Божиих25и глубины богатства премудрости и знания Его, потому что Бог видит не так, как видит человек. Человек созер­цает только настоящее, Бог знает будущее и вечное26»27. Далее блж. Иероним говорит о том, как больной часто просит у врача то, что ему сейчас не полезно. Бог знает время, когда и как должна свершиться прав­да Его. Бог хочет не справедливость навести (особенно по нашему первому требованию), а несправедливых спасти и претерпевающих очистить. Бог все вершит с позиций будущего и вечного, часто неведомых нам. В земной и вре­менной проекции нет ответа зову справедливости, ответ в вечном.

Блж. Иероним относит жалобу пророка Аввакума к «общей жалобе свя­тых людей к Богу, почему против них совершается суд несправедливый»28. К тому же это «может быть отнесено не только к судьям века сего, но иногда даже и к предстоятелям церквей». На это святой подвижник отвечает примерами святых: Авель, Иаков, израильтяне в Египте и Сам Гос­подь Иисус – все они прошли через неправедный суд. Так благоволил Бог. Мои мысли – не ваши мысли, ни ваши пути – пути Мои, говорит Господь. Но как небо выше земли, так пути Мои выше путей ваших, и мысли Мои выше ваших29.

Но как трудно смирить эту самую, ищущую справедливость, мысль! Как трудно идти путями Божьими, вовсе не пролегающими по путям человече­ской справедливости!

И стонал посредь неправды людской, неправды старейшин и судей, про­рок Аввакум. Стонал и не находил утешенья...

Размышления св. Кирилла Александрийского над стонами и воплями про­рока Аввакума о неправде этого мира, в те времена совершавшейся в Иудее.

Взывает пророк: Доколе, Господи, я буду взывать, и Ты не слышишь? буду вопиять к Тебе о насилии, и Ты не спасаешь? Это неслышание Богом страждущего, молчание при виде насилия св. Кирилл поясняет так: «А что Он не тотчас подвергает наказанию согрешающих, это ясно показал [пророк. – Г.Ф.], говоря, что Его молчание и долготерпение доходит до того, что, нако­нец, нужен бывает вопль к Нему»30. Бог не прежде заступается, как возопят к Нему страждущие. Бог не начинает наводить порядок, пока люди обходятся без этого порядка. Бывает, что люди уже не могут более тер­петь насилие и беззаконие, но и не ищут еще помощи у Бога – и тогда Он тоже молчит. Бог приходит к человеку только на пределе его возможности терпеть и когда иссякнут все попытки самостоятельного без Бога решения вопросов. Пока мы много кричим о беззаконии, но не к Богу взываем, Он ничего не слышит и не видит.

В мире много зла, но зачем это видеть? «Глаза бы мои это не видели», – говорят часто пожилые люди. Огорчен и недоумевающий пророк: Для чего даешь мне видеть злодейство и смотреть на бедствия? Эти злодейства и бездействия, собственно, не касались пророка, но зачем их ему было видеть?

Св. Кирилл Александрийский указывает две причины, почему Бог дает святым Своим видеть страдания других.

Во-первых, «Бог показал ему [пророку Аввакуму. – Г.Ф.] труды и болез­ни... не тем, что причинил ему самому страдания, а тем, что долготерпел со­вершившим зло»31. Пророк не сам страдает, а видит страдания дру­гих, но переживает их, как собственные.

– И зачем все это так долго длится?

Затем, что Бог думает не только о страждущих, но и о тех, кто эти страда­ния несправедливо причиняет. Бог «долготерпит совершившим зло», ведь Он не хочет смерти грешника, но чтобы грешник обратился от пути своего и жив был32.

Есть в словах пророка, по св. Кириллу, и другой смысл. «Святые среди столь тяжких душевных скорбей обыкновенно желают избавиться от жизни» и прийти в Царство Божие. Св. Кирилл приводит дополнительно примеры пророка Ионы33и апостола Павла34. Однако в таких ситуациях Бог не заби­рает святых Своих к Себе. Пророку Аввакуму было бы отрадно «не быть... зри­телем по истине ужасных деяний», но Бог «не избавил его от жизни, хотя и мог». Пророк должен был видеть злодейство и смотреть на бедствия...

Я знал пожилую женщину, которая жалела молодых и радовалась, что сама уже не молодая и ей не придется еще раз видеть злодейство и смотреть на бедствия всей этой жизни. А она на них насмотрелась вдоволь: всеобщее бо­гоотступничество, колхоз, аресты отца и мужа, ссылка, отнятие сына и прочее, и прочее. Однако Бог святым Своим дает видеть все это до конца и сполна.

Нам всегда кажется, что сверх меры приходится видеть все неправды этого мира. Св. Кирилл возражает такому мнению, он говорит о «свойственной Богу неизреченной кротости, долготерпящей настолько, сколько Ему прилично, ибо Бог благ»35. Что же касается чрезмерности количества беззаконий, то св. Кирилл говорит, что только «с точки зрения человеческого ума – долготерпение Его простирается даже далее всякой меры»36. Божественная же Премуд­рость, долготерпящая грешникам, видит все иначе и имеет иную меру.

В мире беспредельничает беззаконие, и от этого закон потерял силу. Это видит пророк, это бремя несет его праведная душа. Св. Кирилл Александ­рийский раскрывает это на ужаснейшем примере Самого Иисуса Христа. «И над Христом совершен был суд развращен, и разорися закон... Его сле­довало назвать Спасителем и Искупителем всяческих, а они жалкие [началь­ники иудейские. – Г.Ф.] нечестиво умертвили его, произнеся над Ним не­праведный приговор, хотя закон ясно повелевает: И не убивай невинного и правого37»38.

Блж. Феодорит Кирский кратко комментирует картину беззаконной жизни в Иудее. «Сказал же сие о поступающих беззаконно в Иерусалиме, потому что Израиль, пораженный ассириянами, жил уже в земле чужей»39. Некогда цветущее при Давиде и Соломоне царство Израиля распа­лось и за беззакония большая десятиколенная часть была поражена ассирий­цами. Оставшийся малый островок Иудеи, святой город Иерусалим уже не был островком правды и благочестия. Мрак беззакония окутал город царей и пророков, и не видно было просвета.

Аввакумово смущение, вызванное картиной беззаконий в Иудее и без­участностью Божией, обстоятельно и четко осмысливает св. Иоанн, митропо­лит Тобольский и Сибирский († 1715). Святитель Иоанн рассуждает о прови­дении Божием: «Деяния каждого человека благополучные или неуспешные до малейшей черты и числа начертаны на хронометре Божия провидения, и хронометр этот не погрешим ни на одну йоту, ибо – исправлен до точности: Истинно говорю вам... ни одна йота или ни одна черта не прейдет из зако­на (воли Божией), пока не исполнится все40»41. Св. Иоанн говорит об этом божественном хронометре, размышляя о том, каково сомнение или маловерие о Боге у многих людей.

«Когда же видим, что люди, богоугодно живущие, бывают обижаемы (озлобляемы), унижаемы и оскорбляемы; а беззаконно живущие благоденствуют..., то думаем о Провидении, что оно как бы спит». Не избежал этого и наш про­рок. «Подобно этому, – пишет св. Иоанн Тобольский, – Аввакум сожалеет: Для чего Ты, Господи, не взираешь на насилие обидящих и молчишь, ког­да пожирает нечестивый праведного; невинно притесняемые становятся, подобно рыбам, безгласными: нет суда правильного: закон потерял силу, а потому суд происходит превратный»42.

Уснуло ли Провидение?

Есть ли ответ пророку?

Святитель пишет: «Какая же причина сомнения даже у праведных мужей о провидении Божием? Причина этому заключается в том, что мы смотрим только на одну сторону Божия провидения, другая же Его сторона сокрыта для очей наших по причине тесного кругозора нашего, не могущего расши­риться для полного обозрения судеб Господних»43.

Св. Иоанн размышляет в контексте теодицеи блаженного Августина. Фрагмент картины может быть мрачен и печален, говорит блж. Августин, но он нужен, чтобы явлена была красота картины в целом. А таковой ее еще никто не видел. Нам не понятны и ужасны многие вещи в этом мире (а что говорить об аде и геенне?!), потому что мы не видим этот мир в целом. Как говорит Иоанн Тобольский, видим только одну сторону (земную), а другая сокрыта от очей наших. Вот дотоле, Аввакум, и будешь ты взывать, а Бог не услышит, пока не увидишь другую сторону дел Божиих.

Мальчишка смотрел на луну. Она каждую ночь была одинаково холодна и печальна. Она было ущербна и полна, иногда исчезала вовсе, но он даже не знал, что у нее есть другая сторона. Он всегда видел только бледный круг в темени ночной и один и тот же привычный лик в нем.

И только однажды, взлетев на космическом корабле с поверхности зем­ной, уже взрослый астронавт увидит залитый солнечным светом лунный шар и даже ступит на него ногой, воскликнув:

Когда взираю я на небеса Твои, дело Твоих перстов,

на ЛУНУ и звезды, которые Ты поставил:

то, что есть человек, что Ты помнишь его,

сын человеческий, что Ты посещаешь его?44

А вернувшись на землю, он уже будет служить Богу. Это астронавт США Олдрин, после полета – христианский пастор.

Пророк, ты еще не взят на небо, ты еще в долине земной под теменью ноч­ной. Еще ночь – и утро не настало. Ты взываешь к небу, а небо молчит. Ты видишь только одну, к земле обращенную сторону всех дел Божиих.

И нет тебе ответа.

Вот небольшой экскурс в бездны отчаявшейся найти правду жизни человеческой души. Большинство людей замкнуто в себе несет эту боль, которая с годами перегорает, оставляя в душе пепелище безразличия.

А другие кричат.

Может, громче других кричат поэты и писатели, наделенные даром небес, но небес не знающих.

Страшные упреки Небу бросают, порой, молодые правдоискатели. Моло­дой Иван Сергеевич Тургенев дерзко взывает: «Я предпочитаю [Богу] Про­метея – я предпочитаю сатану, образец бунтаря и индивидуалиста. Пусть я всего лишь атом, но все-таки я сам себе господин, я хочу истины, а не спасения, я жду его от собственного ума, а не от благодати»45.

Отсутствие ответов Божиих в накладку на человеческую гордыню и вот – Прометей вместо Бога. Не видевший свет Фавора воспламеняет свой факел от другого огня. А ведь родилось все это в изначально добрых побуждениях, в неприятии самодурства этого общества, в искании правды.

Однажды Михаил Юрьевич Лермонтов написал:

За все, за все тебя благодарю я:

За тайные мучения страстей,

За горечь слез, отраву поцелуя,

За месть врагов и клевету друзей;

За жар души, растраченный в пустыне,

За все, чем я обманут в жизни был...

Устрой лишь так, чтобы тебя отныне Недолго я еще благодарил.

1840 г.

Сколько горечи! Сколько обманутости жизнью! И кого же ты, поэт, за это благодаришь? Его – Бога? Жесткие переливы мысли. Так не Он ли и есть причина мирового зла?... С горькой иронией и мы говорим иногда «спасибо» человеку, причинившему нам боль.

А «благодарить» поэту, и правда, оставалось недолго. На следующий год он будет сражен пулей.

И вто́рит Лермонтову, возглашая тост, отравленная неправдой этой жиз­ни Анна Ахматова:

Я пью за разоренный дом,

За злую жизнь мою,

За одиночество вдвоем

И за тебя я пью, –

За ложь меня предавших губ,

За мертвый холод глаз,

За то, что мир жесток и груб,

За то, что Бог не спас.

Каково Тому на небесах слышать эти тосты земнородных? Тосты пьющих из кубка горечи земной неправды, под молчащими небесами...

Соблазн неправды этого мира, а то и безотчетная тоска, окутывает небодрствующий дух, и проникает в него демон. Вспоминает Александр Сергеевич Пушкин:

В те дни, когда мне были новы

Все впечатленья бытия –

– То есть в еще едва просыпающейся юности –

И взоры дев, и шум дубровы,

И ночью пенье соловья, –

Когда возвышенные чувства,

Свобода, слава и любовь

И вдохновенные искусства

Так сильно волновали кровь, –

Часы надежд и наслаждений

ТОСКОЙ внезапно осеня,

Тогда какой-то ЗЛОБНЫЙ ГЕНИЙ46

Стал тайно навещать меня.

Печальны были наши встречи:

Его улыбка, чудный взгляд,

Его язвительные речи

Вливали в душу хладный яд.

Неистощимой клеветою

Он провиденье искушал;

Он звал прекрасное мечтою;

Он вдохновенье презирал;

Не верил он любви, свободе;

На жизнь насмешливо глядел –

И НИЧЕГО ВО ВСЕЙ ПРИРОДЕ

БЛАГОСЛОВИТЬ ОН НЕ ХОТЕЛ

1823 г.

Впустивший в душу свою этого злобного гения, демона, ничего во всей при­роде благословить не захочет, он будет пить за злую жизнь свою. Он «назовет прекрасное мечтою», он «неистощимой клеветою» не увидит блага ни в чем.

Есть потрясающая по силе правдоискательства книга английской писа­тельницы Этель Войнич «Овод». Герои книги ищут эту правду перед лицом Бога. Ищут и не находят. В результате гибнут и сын-революционер и отец его епископ. Гибнут духовно и телесно. Эпиграфом к книге писательница избрала евангельские слова: Оставь; что Тебе до нас, Иисус Назарянин?47. Богу и Христу Его до нас дела нет, а потому – оставь! Оставь нас одних, а Ты иди путем Своим Сам!

Страшно. Холодно. Жутко.

– Этель Лилиан Войнич, а кто сказал слова, вынесенные тобою в эпиграф? Эти слова произнес в одержимом дух нечистый, демон. Эти слова – не обида человека, ненужного Богу, это слова демонического духа. С героями романа, с Оводом и с Монтанелли, случилось то, о чем вспоминал А. С. Пушкин:

Часы надежд и наслаждений

Тоской внезапно осеня,

Тогда какой-то злобный гений

Стал тайно навещать меня.

Впустив в себя этого духа, осененные тоской, революционер и епископ ему противостоять уже не могли и не хотели.

Не верил он любви, свободе;

На жизнь насмешливо глядел –

И ничего во всей природе

Благословить не захотел.

Таков итог. Потом – гибель: расстрел революционера и Святые Дары брошенные рукой епископа.

Для чего даешь мне видеть злодейство и смотреть на бедствия? – Аввакум, ты не последний, задавший сей вопрос. Для чего видеть злодейство? Разве могут любые благодеяния оправдать хотя бы одну невинно пролитую слезу ребенка? Разве легче будет от того, если злодей, проливший детские слезы, будет наказан? Перефразируя диакона Андрея Кураева, можно спросить: «Каков ислам после Беслана», этого зверского избиения детей? А каков после этого весь мир, каково оправдание и Самому Сотворившему такой мир? Такими вопросами Иван Ка­рамазов искушал идущего путем благочестия своего брата Алешу. С неотрази­мой силой изображено это в романе Федора Михайловича Достоевского «Бра­тья Карамазовы». Когда настанет момент вечной гармонии и все после всех бед будет хорошо, «ведь весь мир познания не стоит тогда этих слезок ребеночка к Боженьке... О, Алеша, я не богохульствую! Понимаю же я, каково должно быть сотрясение вселенной, когда все на небе и под землею воскликнет: Прав Ты, Гос­поди, ибо открылись пути Твои! (Апокалипсис). Уж когда мать обнимется с му­чителем, растерзавшим псами сына ее, и все трое возгласят со слезами: Прав Ты, Господи, то уж, конечно, настанет венец познания и все объяснится. Но вот тут-то запятая, этого я и не могу принять... Не стоит она [высшая гармония. – Г.Ф.] слезинки хотя бы одного только того замученного ребенка, который бил себя кулачонком в грудь и молился в зловонной конуре своей неискупленными слез­ками своими к Боженьке!»48. Такой гармонии, когда убитый ребенок, его мать и убийца ребенка обнимутся, Иван Карамазов не хотел.

Таковы обвинения, брошенные писателями и поэтами в лицо Богу. А окончательно обезумевшие повстанцы, победившие в революции Велико­го Октября 1917-го года, даже устроили суд Богу, «посадив» Создателя на скамью подсудимых и пригласив пострадавших на путях Его свидетельство­вать против Него.

А есть ли другой вариант?

Английский писатель второй половины XVII века Даниель Дефо описы­вает в своем широкоизвестном романе, как моряк Робинзон Крузо оказался в результате кораблекрушения в океане один на необитаемом острове.

Сраженный лихорадкой Робинзон вспомнил, что в Бразилии от всех поч­ти болезней лечатся табаком. Он нашел в своем сундуке табак, но действия­ми его руководило Провидение, и, открыв сундук, он нашел, во-первых, та­бак, а во-вторых – Библию. Приняв лекарство, он наудачу открыл Библию и в глаза его бросились слова: Призови Меня в день печали, и Я освобожу тебя, и ты прославишь имя Мое49. «Совсем уже стемнело, от таба­ка голова моя отяжелела, – вспоминает Робинзон, – и мне захотелось спать. Я не погасил светильника на случай, если мне что-нибудь понадобится но­чью, и улегся в постель. Но, прежде чем лечь, я сделал то, чего не делал никог­да в жизни: опустился на колени и стал молиться Богу, чтобы Он исполнил обещание и освободил меня, если я призову Его в день печали»50.

Вскоре, поправившись, Робинзон начал каждое утро читать Библию. «Приведенные выше слова: Призови Меня в день печали, и Я избавлю тебя – я понимал теперь совершенно иначе, чем прежде: прежде они вызывали во мне только одно представление об освобождении из заточения, в котором я находился, потому, что хоть на моем острове я и был на просторе, он все же был настоящей тюрьмой в худшем значении этого слова. Теперь же я на­учился толковать эти слова в совсем ином смысле: теперь я оглядывался на свое прошлое с таким омерзением, так ужасался содеянному мною, что душа моя просила у Бога только избавления от бремени грехов, на ней тяготевше­го и лишавшего ее покоя. Что значило в сравнении с этим мое одиночество? Об избавлении от него я больше не молился, я даже не думал о нем: таким пустяком стало оно мне казаться»51.

Обвинения Бога Тургеневым, Лермонтовым, Ахматовой, Войнич, Ива­ном Карамазовым у Достоевского «таким пустяком стали казаться» Робин­зону Крузо. Обвинения Бога перешли у него в обвинения себя, и он искал уже не оправдания Бога, как делали это философы, а искал оправдания себя от грехов своих, как это делают кающиеся грешники. Бог обвиняемый, Бог оправдываемый превращается у него в Бога оправдывающего.

...закон потерял силу

и суда правильного нет:

так как нечестивый одолевает праведного,

то и суд происходит превратный.

Одно из лучших толкований этих слов дает не святитель-богослов, не инок-подвижник, а великий царь Иверии и Абхазии св. Давид Строитель (1073–1125) – неутомимый воин, освободивший Грузию от мусульман, рас­ширивший ее пределы и придавший ей никогда невиданную ранее мощь. При нем процветали ремесла, торговля, строительство, медицина. При нем мирно жили в одном Грузинском государстве разные народы и люди разных вер. Св. Давид Строитель составил молебный Покаянный канон;

Я не сжалился над слезами вдов,

над сиротским плачем, стенанием,

не открыл я сердца нуждающимся,

а тем самым – Тебе, Христос,

Который прокармливаешься их скудной пищей52

Не гневно, не обреченно стонет царь о неправдах этой жизни, а кается в том, что это он и есть, сотворивший эти неправды, хотя мог бы и похвалить­ся блестящим правлением. Покаяние, а не правдоискательство – вот лучшее толкование.