Париж. Воскр. 16 Июня.

Мой милый друг, ты получишь это письмо или вместе, или на несколько часов позже ночного моего стона. Я тороплюсь написать его, чтобы ты мог вполне понять мое состояние и мои решения.

Я только что вернулась из Bois de Boulogne, где была в обществе французов на концерте.

Я слушала какую–то музык<альную> пьэсу, право, не знаю, какую, но что–то очень хорошее и, во всяком случае, подошедшую <так!> к моему настроению. В ней чудилась мне то грустная, мягкая, то раздирающая и мрачная песнь отчаяния, беззаветной, обманутой, непонятой любви, и эта песнь прерывалась гордым и властным мотивом, точно призывающим страдальца к жизни, к борьбе, к вере.

Но жалобы и стоны еще побеждали и вырывались пока голоса жизни. Но вот понемногу они утихают, все более и более заглушаемы, и, наконец, гордо и свободно раздается победоносный мотив жизни и силы.

Женщина, испытавшая и сорвавшая с себя цепи брака, женщина, свер<г>нувшая гордо иго безответной страсти, такая женщина не для того крепла в борьбе и муках, чтобы подпасть под власть твоей жалкой, половинчатой любви.

Вот тебе, мой милый друг, ясный и краткий ответ на твое вчерашнее письмо:

Я не принимаю той любви, которую ты мне даешь.

Я не люблю тебя таким, каким ты мне представляешься теперь.

Я небуду повторять, чего мне это стоит, но мое решение твердо. И среди мрачного отчаяния и горя выступает уже голос энергии, которая еще раз вывезет меня на ровную поверхность.

Я до Января или Февраля остаюсь в Париже, где учусь у Mme Viardot, которая взялась сделать из меня артистку, и знающие люди говорят, что одно то, что она согласилась, дает гарантию моему голосу.

Затем я еду в Россию и добиваюсь чер<ез> Всеволожск<ого>609ангажемента на следующий сезон. Я еще сознаю себя молодой и сильной <?>, и, быть может, я еще найду ту любовь, цельную и единую, которую я искала и которой я незыблемо поклонялась. Быть может, встретится на моем пути человек, который не скажет мне: «Я люблю тебя больше другой», а скажет мне: «Я твой, и пока горит любовь к тебе, ты одна для меня, как я один для тебя». И я чувствую, сколько во мне силы любить, упиваться и опьянять другого свободною, полною, жгучею и единою страстию. Я еще чую, что мир прекрасен. Пусть слезы льются теперь, пусть стоны теснят грудь, пусть я взываю, в своей слабости и страхе, перед невыносимою болью всего существа, к смерти и покою. Я спасу себя от позорного ига подобной жалкой любви, мой бедный друг, и я счастливее тебя.

Прости меня за резкость, милый Вячеслав, дорогой Вячеслав. Ведь еще так недавно я мечтала о том, каким раем могла бы быть наша жизнь, какие новые неиссякаемые наслаждения могла нам дать еще наша молодая страсть. Наши души так гармонично дополняли друг друга, и мир существующий так заманчиво расширял свои горизонты перед нашими мистическими взглядами. Я мечтала с тобою брать всё смело и радостно, что дает жизнь, и создавать то, чего в ней недостает, искусством и поэзией. Но ты разрушил грезы, и не ты своею волею, а твоим существом, изменить которое ты не можешь. Я унесу свои грезы и, быть может, умру с ними, а быть может, осуществлю их. О, как я хочу жить! Что за живучая, страстная, кипучая душа во мне. Иду, иду. Итак, мой друг, еще раз прощай sans rancune. Addio Amore610, обманчивой <?> Италии. Addio Italia!611Я не люблю ее более. А ты, мой друг, ее любишь: il signore s’e divertito benissimo!612Прости, Вячеслав, шутку. Я смотрю на свою постель, в которую сейчас лягу, и этот вид не радует меня. Я знаю, что морфия нет, и я хочу быть храброй. О, ты можешь спать спокойно, и твоя турецкая ревность может молчать. Султанша, которую ты любишь больше других, вероятно, останется тебе навеки верна. Минуты забвения и счастия оплачиваются слишком горькими слезами. Vaut mieux ne plus tenter613.

Лидия.

Надеюсь, мой дорогой Вячеслав, мой друг, что ты будешь изредка писать, а еще лучше часто. Это будут очень милые новые отношения de camaraderie614, и довольно пикантно, и можно отлично дивертироваться!615