17/5 Февр.

О Лидия! Как я благодарен тебе за то, что ты пишешь: в этом чувствуется участие любви. — Сегодняшнее письмо твое234безумно: одну половину его диктовала страсть любви, другую — страсть ревности. И тем дороже оно мне, чем безумнее… Но я хочу спасти «ореол» — не свой, потому что еще не завоевал его, но ореол своего решения. Оно безупречно, Лидия, и в нем единственно можем мы найти нравственное удовлетворение. Мы должны разлучиться. Но любви нашей никто не может взять у нас, кроме Демона, который нам ее дал. Долг не допускает только материального торжества ее. Так должна ты понимать мои слова, что совесть наша будет спокойна вполне, если наша любовь не будет торжествовать. К каким бы трагическим последствиям ни привело развитие существующих отношений, наше искупление будет заключаться в том, что мы принесли в жертву долгу торжество нашей любви. Но и «платонический» (пошлое слово!) союз, [если] поскольку он будет состоять все же в продолжении «любовных» сношений, должно признавать за ее материальное торжество. Одним словом, внешним образом мы должны быть отчуждены. Будешь ты мне [далее] после того верна или нет, это твое внутреннее дело; но честность обязывает тебя известить меня о неверности. Что касается меня, то мне должно лишь напомнить, что то изменение моих супружеских отношений, о котором я писал тебе235, — должно быть в силе, как я сказал, до тех пор, пока не изменится мое чувство к тебе. А чувство не изменяется от одного факта внешнего разрыва… Вот все, что я хотел пояснить тебе по поводу твоей попытки открыть внутренние противоречия нравственного характера в намеченном мной исходе. Я надеюсь, ты согласишься, что твои ревнивые нападения неосновательны и что с нравственной точки зрения этот исход совершенно правилен.

В конце концов твоя логика только временно сбила с толку мою. Моя мысль «идеального союза», как она была мною выражена, остается неопровергнутой. Но важно то, что мы яснее и строже определили его внешние границы и степень его идеальности. То, что я назвал своим внутренним долгом перед семьей, запрещает давать нашей любви какое бы то ни было внешнее выражение. Но, кроме этой святыни нашего чувства, между нами существует, если не ошибаюсь, дружба, и я не вижу, почему бы мы не могли, например, переписываться впоследствии между собою,как друзья,и притом с теми ограничениями, которые налагала бы на нас деликатность по отношению к моей жене.

Нет, моя Лидия, то, что я разумел под идеальным союзом, вовсе не «средний исход», как в ослеплении писал я недавно, и вовсе не нечто новое или произвольное и искусственное: это только обратная, внутренняя, необходимая сторона того исхода, который с внешней стороны является моим отказом от тебя ради семьи. Этот союз нерасторжим, пока мы любим, и весь вопрос только в том, каково может быть его внешнее выражение: мне кажется, что сегодня я высказался по этому вопросу правильнее и здоровее, чем прежде. —

Вчера Sehnsucht236и чувство своего бессилия лишить себя свидания с тобою заставили меня известить тебя, что мы должны увидеться. Рассудок вполне подтверждает правильность этого решения. Твои письма показывают, как много сомнений и кажущихся противоречий нам нужно еще выяснить и примирить, чтобы избавить себя от ненужных мучений, сомнений и раскаяний в будущем. Да, это свидание разумно, — как ни безразлично, разумно ли оно или нет.

Я бесконечно утешен, — тем, что увижу еще тебя, что ты любишь, будешь любить меня и после разлуки, — прежде же всего сознанием, что, как бы ни рассекали мы внешние узлы, нематериальный узел нашей любви не поддается внешней силе и не может быть рассечен нашей волей, — «пока не захочет Демон».

Скоро уже собираюсь во Флоренцию237; потому жду от тебя извещений о всех твоих — совершаемых и предполагаемых — передвижениях…

Если в тоне моего письма ты замечаешь самообладание, — знай все же, что я тебя безумно люблю… И, пока пишу это благоразумное (не правда ли?) послание, я успел уже испытать и лихорадку, и головокружение. Не подумай только, что я болен чем–нибудь иным, кроме страсти к тебе… Не презирай меня за то, что я сообщаю тебе смену своих ощущений и настроений: мы не вольны в них, я внутренне бесконечно подвижен и жив, но должно смотреть на целое и на факты. — Ты смеешься над тем, что я ходил встречать тебя на вокзал после своей телеграммы238. Этому есть оправдание: что ты поступишь непременно так, как я скажу, — ты не оговорила, и ядолженбыл на всякий случай пойти на вокзал. Но что яжелал,чтобы ты приехала, как бы это ни случилось и к чему бы ни повело, — этому нет оправдания, кроме того разве, что мы не вольны в собственном Wollen239. Твой В.

Твой удивительный сон я — по возможности точно — переложил в прилагаемый сонет240. —

Жрица Киприды.

Ώ χρυσόθρον, άθάνατ’ Αφροδίτα, παΐ Δίος δολόπλοκε, λίσσομαί σε, μή μ’ άσαισι μηδ’ άνίαισι δάμνα, πότνια, θύμον.241

Мне снился дивный сон… Киприде златотронной,

С мольбой о счастии, в толпе младых подруг,

Я дар на алтаре сжигала благовонный;

И жег свой фимиам молельщиц тесный круг…

И мраморный кумир, проникнут жизнью вдруг,

К нам обратил свой лик — призывный, благосклонный…

Всех отшатнул, всех охватил испуг;

Но я приблизилась с надеждой непреклонной…

И руку статуи простертую взяла,

И холод неземной пожатья ощутила, —

И, благодарная, с улыбкой умерла…

О, если б на яву меня ты так убила,

Владычица!.. Но жизнь тебе я обрекла,

Служить должна тебе, — что сердце мне разбила…

17 Февр<аля>