27 Марта.

Моя Лидия, наша Wahlverwandtschaft407обусловливает целый ряд аналогических явлений в нашей духовной и физической жизни, и эта мысль ободряет меня относительно твоего настоящего состояния, заставляя предполагать, что ты являешься жертвой той же — для нас, чувственных натур (прости, милая, я шучу), сладкой — иллюзии, во власти которой не раз бывал и я. В самом деле, я испытывал это внутреннее убеждение и физическое чувство постепенного угасания, и не мнительности, т. е. не боязни смерти или тяжелой болезни, приписываю его (потому что и о смерти, как о страсти, мы с тобой искренне можем сказать, что ее «глубины» нам «вожделенны»), но другим психологическим причинам, о которых распространяться не буду. Тем не менее, как ни обманчиво это чувство угасания, оно [обусловливается] возникает из реальных физических состояний, и отсюда ясный вывод тот, что тебе должно побывать у доктора по внутренним болезням и дать ему себя исследовать. Очень может быть, что у тебя просто анемия (это предположение несколько времени тому назад высказывала в письме жена). Хочется мне при этом употребить и «нравственное насилие», и заявить тебе, что я раньше не приеду, чем ты не напишешь мне отчета о посещении доктора; но думаю, что это излишне и что ты сама, хотя бы из любви ко мне и из желания меня успокоить, немедленно исполнишь эту мою просьбу.

Является и другое предположение о причинах твоего особенного состояния, также не имеющее ничего общего с мыслью о смерти (напротив, общее с мыслью о жизни!), — но я не считаю его очень вероятным408.

Как бы то ни было, ты похорошела, по отзыву жены, и похорошели твои глаза, по твоему собственному признанию, — и я не вижу тебя и не гляжу в твои глаза… Это мучает меня и ажитирует409, я работаю жадно, спешно, — и потом отчаиваюсь, видя, что работа не идет с той быстротой, как я бы желал… Но, Лидия, нужно быть благоразумным и мне, и тебе. Нужно иметь немного терпения. И притом дело идет всего о нескольких днях. Но в какой именно из первых дней Апреля я приеду, я, как мне ни печально это, не могу определить, потому что наперед рассчитать ход той работы, которую должно сделать в Риме, невозможно…410

Кольцо я решил привезти сам.

Ивана Михайловича411я испугал разговором о том, что очень желал бы ликвидировать… Он принял было это в узком смысле, но я попросил его принимать это в смысле самом обширном… Не уменьшать хочу я определенную мне жизнь (потому не хочу уменьшать суммы определенных мне дел), но хотел бы иметь уже в текущее мгновение за собою всю свою прожитую жизнь и видеть, как велик ее положительный итог и ее дефицит, — ибо жизнь тяжела, и тяжело даже счастие, золотое счастие… И вместе с тем — никогда я не чувствовал в себе столько сил к жизни и Фаустовой жажды испытать, изведать всю, полную жизнь… Меня мучит только мысль об итоге моей жизни: это мой страшный суд, Лидия.

Моя возлюбленная, прощай. Я спешно набросал тебе эти строки, чтобы думать затем только о твоей сопернице — моей диссертации.

Лидия, я заочно осыпаю тебя всю пламенными поцелуями, — пламенными предвестниками тех целомудренных, но действительных поцелуев, в которых ты не откажешь мне при нашем свидании, что бы ни писала и ни проповедовала. —

Твой В