Берлин, 16 Ноября

Милая, сегодня получил я твое коротенькое письмецо о Viardot. Оно глубоко меня взволновало. Я сочувствую твоим стремлениям столько же, сколько ты моим, и переживаю с тобой всю их агонию… Зачем, зачем решила ты учиться в Париже! Ты пошла туда за настоящею школой, как я пошел к Немцам за настоящею наукой: мы не ошиблись в выборе учителей, но этот выбор роковым образом замедлил наш путь… Во всяком случае ты права в том, что должно работать и идти вперед без оглядки; потом увидим, куда придем. И не лучше ли, в конце концов, прийти поздно — или даже вовсе не прийти — к намеченной частной цели, но сознавать себя всесторонне и гармонически развитою личностью, неустанно и многообразно стремившеюся к высокому и общему идеалу, — нежели быть одной из тех пожинающих ранние лавры capacites1019, которые обязаны своим успехом — ограниченности своих стремлений, узости своих интересов, фрагментарности своей натуры? Но не в таких capacites нуждается эпоха, а в старинных гуманистах, в гармонически развившихся крупных индивидуальностях… Работай дальше, дорогая! Я боюсь относительно тебя (как ты знаешь) не того, что «c’est tard»1020, а того, что голос твой не выдерживает переутонченной парижской муштровки. Как бы то ни было, у тебя, как и у меня, двойная цель и двойное поле деятельности, и если одна энергия не может обеспечить тебе будущее певицы, то [та же энергия] она может одна упрочить за тобой будущее писательницы, достойной этого имени.

Что касается моих дел, то я, так сказать, окончательно законтрактовался в университете: проделал сегодня ряд формальностей, внес деньги, имматрикулирован и занесен в книгу «докторантов»1021. Сегодня спрашивал меня декан и о выборе между Гиршфельдом и Моммзеном, — и я назвал Моммзена… Работу однако я могу вручить декану только по получении [выходного] выпускного свидетельства, которого я не выправил при оставлении университета в 1891 году и которое будет приготовлено через неделю. Остается еще много дела: приходится — mit großer Ängstlichkeit1022—перечитывать свое латинское творение; потом придется отдать его [в магаз<ин>] переплетчику для брошюровки, составить латинские прошение и жизнеописание и т. д.

Времени своего приезда определить пока в точности не могу; декан, по–видимому, ничего не будет иметь против моего отсутствия. Экзамен мне крайне хотелось бы сбыть с плеч уже в Феврале; но перспектива испытания у Моммзена, с обязательством усвоить себе, [и во всяком случае прочитать] кроме прочего материала, тысячи четыре тяжких страниц Staatsrecht’a1023, — побуждает меня сдержать свой пыл и воспользоваться пасхальными фериями (Март и Апрель) для приготовления к экзамену. По отношению к проектам устройства моего в Париже, — мирюсь с необходимостью и, доверяя твоей любви и твоему желанию жить со мной в наиболее тесной внешней близости, предоставляютебеопределить формы нашего общения в ближайшем будущем. [Если] Вообще я принципиально решил, с одной стороны, ни в чем, касающемся нашей любви, не оказывать давления на твою волю, — с другой, [не конк<урировать>] отказаться от конкуренции с твоими детьми и предоставить тебе отдавать им столько самой себя, сколько ты пожелаешь. Признаю, что прежде был очень ревнив, эгоистичен и брутален. Учусь наукедоверия,которая с таким трудом дается страсти. Изучение этой науки настойчиво рекомендую и тебе, находя, что ты в ней очень слаба. Лучшее знание ее показало бы тебе всю тщету «мучительных комбинаций», в которые слагаются в твоих мыслях «перебираемые» тобою «факты»… Одним словом, я имею твердую надежду, что наши отношения будут отныне более гармоническими, чем прежде. Как хотелось бы мне, чтобы ты спала со мной! Это дает такое блаженное чувство близости и единства. Во всяком случае непосредственное соседство было бы в высшей степени желательно, и для него я пожертвовал бы всеми внешними удобствами.

Я окончил на днях стихотворение «Прибой», первые строфы которого были написаны уже давно, но для продолжения не хватало Schwung’a1024. Хочу немедленно поделиться им с тобой, потому что мне кажется, что это — нечто значительное. Правда ли это? — напиши о впечатлении.

Прибой.

Слежу прибой со скал прибрежных:

Взволнованный, смятенный вид!

Несутся хоры белоснежных,

Порывистых Океанид…

*

Угрозы, громы боевые…

Слепой, стремительный набег…

Удары бурно–роковые

Живой волны о мертвый брег…

*

О дщери старца-Океана!

Один вознес ваш дикий хор

У ног распятого Титана

К звездам рыдающий укор.

*

Не вы, подруги Прометея,

Неукротимые1025, не вы

Пред роком склоните, немея,

Бурно–кудрявые главы!

*

И пусть не вам, мятежным девам,

Решать раздоры вечных прав;

И пусть великодушным гневом

Не изменить судеб устав:

*

Непримиримы1026и суровы,

Взываете вы вечно вновь,

Что царства Зевсова основы —

Неволя, мрак, и стон, и кровь…

*

Кто внемлет вам? В красе победной

Невозмутимый небосвод

Улыбкой вызывает бледной

Ответный блеск влюбленных вод.

*

Навек темничные оковы

Сковал вам раболепный брег;

Бежит, заслыша ваши зовы,

В укромный дол свой человек.

*

Один, на ропот ваш, быть может,

Придет поэт — рыдать и петь…

Он, как и вы, одно лишь может:

Любить, воззвать и умереть…

*

Жизнь — вопль единый!.. Вот родится,

Вот блещет персями волна;

Вот исступленная стремится,

Неудержима и гневна…

*

Летит — предсмертным кликом брани

Да огласит моря и твердь…

Какой разбег! Какие грани!

Какой отпор! Какая смерть!..

*

Хвала! Дерзайте, чада моря, —

Да в небе, пред лицом владык,

Неизглаголанного горя

Не молкнет мировой язык.

*

Дерзайте, пенные Мэнады!

Вам Прометеев свят завет:

Вам нет победы, нет отрады,

И нет надежд, — и мира нет…1027

Почему однако пишешь ты, что взяла бы мебель для комнаты внизу —на месяц?Разве она будет свободна один только месяц? Сообщи также, приедут ли твои отец и мать, и как ты думаешь поступить в этом случае? Возможно ли мне жить в таком соседстве в случае его или ее приезда? Я боюсь, что последний окончательно разлучит нас; и эти опасения очень меня беспокоят. — В Париже думаю ежедневно работать в библиотеке. Установлю число рабочих часов и их распределение и свяжу себя ежедневным тебе отчетом. — С мучительным нетерпением стремлюсь к тебе, моя Лидия, и боюсь еще верить скорому свиданию и тем более совместному счастию. Мучительно желаю тебя… Твой нагой образ передо мною. Я вижу каждую складку твоего тела, каждую неровность твоей кожи… Ich bin heisshungrig nach dir…1028

Когда я жил, в первое время после бегства из Флоренции, в Риме, на улице, против моего окна, раздавались, ночью и на рассвете, особенного рода свистки, короткие, быстрые мелодии в несколько тонов, и всегда те же; — и на мои в то время очень возбужденные нервы эти звуки действовали странно–раздражающим образом: мне становилось вместе и мистически–жутко, и [как–то] отважно на сердце, — словно какой–то демонический голос меня вызывал на что–то, [и вместе гипнотизировал] гипнотизируя мою волю, как [песенка] мелодия Муцио в «Песни Торжествующей Любви»1029. Теперь я опять слышу такие же свистки по вечерам перед моими окнами. Быть может, они производятся особенными инструментами, такими же, которые были в руках у моих соседей-Итальянцев. Это [безразлично] мне неинтересно. Но ощущение, хотя и в слабейшей степени, эти звуки вызывают во мне то же, какое я испытывал в Риме, и мне приятно снова переживать в воображении ту мучительную, но поэтическую пору… И мне мечтается, что эти мистические звуки, словно голос мировой воли, снова пророчат мне близкое соединение с тобой… Ich schwärme, Liebe1030.

Твой В.