3 Февр. 97

Япод впечатлением твоего письма, дорогая возлюбленная1735! Я очень огорчен им. Я не хочу, чтобы мою девочку смели оскорблять. Валентин оправдал свое прозвание своею отменною грубостью. Я не забуду ему этого. Но зачем ты телеграфируешь неправду, глупая дурочка? Для того, чтобы я перестал верить твоим торжествующим и победоносным телеграммам? И так ты уже почти достигла этого. «Валентин освободит» — я перевожу: «Валентин похлопочет». «Divorzio sicuro presto»1736—я перевожу: «можно попытать счастие и начать на всякий случай процесс». И тому подобное. Три тяжести лежат на твоей чашке весов: 1) твои два вдруг упавшие откуда–то с неба «свидетеля» (или ты извещаешь меня о свидетелях для нотариуса?), 2) надежда на помощь К<омиссии> Пр<ошений> и 3) надежда на успех Валентинова ходатайства. Но второй пункт отпадает, если прав адвокат в своем пессимизме, а первый… Кто такие эти два твои свидетеля? Мужик? Едва ли. И, конечно, неизбежный Тулинов, который как своими показаниями, так и «всем своим явлением» может лишь служить иллюстрацией и добавлением к «tableau de moeurs»1737, о котором говорил адвокат, — но не более того, ибо он не знает ничего положительного. Итак, первая инстанция процесса все же остается безнадежной или почти безнадежной, и можно ждать спасения только от Валентиновой храбрости, что не внушает мне особенной уверенности в успехе дела. «Столько» о твоей чашке весов. А что окажется на противоположной?

Милая девочка, без сомнения, писать все эти рассуждения излишне, и так как я раздражен сообщениями твоего письма, то писать мне вообще не хочется. Пишу же quand méme1738(хотя и решил было сегодня не писать) главным образом потому, что хочется просто поговорить с тобой, и обласкать тебя, и сказать тебе, как я страдаю за тебя и с тобой от всех этих «неотразимых обид, наносимых жаркому сердцу холодным светом»1739. Потому что все эти Валентины и Валентинши ужас и отвращение внушают в живом человеке своею бездушною пошлостью, прикрытою мантией лицемерной морали и показной чести! Поэтому верь мне, что я не менее тебя ценю в Гаген–Торне способность — стряхнув с себя некоторым усилием воли привычного филистера — взглянуть иной раз на жизнь и свободно, и человечно… Ты даже красиво описала эту [твое] трансфигурацию:

Du hebest dich zu höheren Sphären: Da er dich ahnet, folgt er nach1740.

Ведь — das Ewig–Weibliche zieht uns hinan1741. Ты красиво описала это, потому что была сама исполнена эстетического Эроса, созерцая la transfiguration1742, и тебе казалось, что по твоей душе своей легкой поступью прошла сама Красота1743… или, как это у тебя сказано, о ты, в писательский талант которой теперь и Софья Ильинишна1744уверовала… или (лучше сказать в духе твоих метафор) вложила свой скептический палец… Милая девочка, не сердись за немного шутливый тон. Не Мефистофель внушает мне эту иронию, а бог любви, ревнивый Эрот. Ибо, имей я Мефистофеля к своим услугам, я бы немедленно расправился с Валентином, [по заслугам] как он того заслуживает… И имей я на посылках Мефистофеля, я… кто знает, не подставил ли бы я ножку некоторым «красивым типам из категории Борских»1745, непреклонным и убежденным, как rochers de bronze1746, но имеющим [способность] слабость оплакивать свою [непреклонность] убежденность и раскаиваться в своей [убежденности] непреклонности в часы вечерних téte–à–téte с хорошенькими женщинами, которые знают секрет заставлять «ощутить жизнь, как того желают они1747».

Не бойся, не падай духом, не печалься, милая радость, и знай, что я весь твой. В.

Orasempre.

Я прилежно работаю.

Зачем ты меня заставляешь платить почтовые штрафы? Что Дуня? Где она? — Если увидишь — поклонись.