29 Дек. 96 (утром).

Лидия возлюбленная! Вчера вечером, выставляя дату под оконченным сонетом, с которым, вместо меня (увы!), ты встретишь новый год и который ты не должна считать за выполнение давно задуманной темы «Музыка», но за произведение совсем новое, только что задуманное и тотчас исполненное, — я вспомнил, что Пантерке нашей как раз исполнилось восемь месяцев, возраст уже значительный, хотя все еще меньший по продолжительности, нежели ее предсуществование, — чего нельзя с тою же степенью достоверности утверждать, например, о нашем возрасте. Вспомнила ли ты об этом, дорогая девочка, или Анна Николаевна1478, и поласкала ли ты за себя и за меня бедного котеночка, такого прелестного в твоих описаниях? —

Милая возлюбленная, как ты себя чувствуешь? Я, вместе с Гольштейном, требую от тебя отдыха и сна — «á tout prix»1479. Как Анна Николаевна, и какие меры ты могла принять для нее? Это бессовестно со стороны Bébé1480, капризничать ночью, и должно его приучить к дисциплине и субординации. — Вчера я рассказывал L<öwenheim> о твоем деле [и о твоей юношеской] и, в связи с этим о причинах твоего брака, и упомянул, что ты, отправляясь в Петербург для процесса, проедешь через Берлин: лицо ее загорелось радостью любопытства и она воскликнула: «Ах, как бы я хотела познакомиться!» — Когда кончатся мои здешние мытарства? хочешь ты знать. Я ведь не знаю этого сам; но если диссертацию не удастся напечатать и защитить в Феврале, то защита оттянется до Апреля. Во всяком случае, больше чем диссертацию (т. е. 5 глав) напечатать в Феврале едва ли удастся. Что же касается проектируемого заключительного эскиза, то написание его не возьмет, я надеюсь, много времени, и я успею, вероятно, его кончить в то время, как будет печататься уже готовый теперь текст.

Итак, едва ли можно рассчитывать на возврат в Париж раньше Апреля. Однако ты останешься же со мной значительное время после поездки в Петербург?.. Впрочем, не будем жить вперед: я имею суеверный страх предположений и определенных планов, — страх и вместе горький опыт неосуществленности тех из них, которые нам кажутся особенно привлекательными. Благодарю судьбу за счастье, которое имел в жизни; но оно приходило помимо ожиданий и часто вопреки им… В последнее время, милая радость, не работается мне. Мозг мой испытывает прямо страдания от пассивного усвоения навязываемой ему научной пищи. Мысли и образы не дают мне покоя и не хотят уступать места чужим и чуждым представлениям и понятиям. Читать для меня стало невыносимо трудно. О, если бы спал с моих плеч этот нелепый, детский, мелочный, нервы раздражающий экзамен! Это маленькое, маленькое препятствие моему благополучию, [малень] ничтожный камешек в моей обуви, который делает мне, однако, невыносимым существование! Как это комично, я знаю сам, потому что сознаю себя бесконечно выше требуемого экзаменом научного уровня; но и трагично вместе, потому что я никак не могу, опускаясь до него, сгуститься так, чтобы его наполнить, как жидкое тело: мой дух не в силах изменить своей эфирной, т. е. газообразной, природе. Эти трагикомические ламентации, впрочем, о Муз моих вещунья и подруга1481, суть только требуемые Аристотелем «Entladungen der Leidenschaft»1482и в этом смысле, вместе с только что совершенной прогулкой в Тиргартен1483, — приготовление к добросовестному «Ochsen»1484в тиши остального дня, который, именно вследствие «Entladung»1485, обещает мне быть более или менее успешным. —

Моя прелесть, радость, отблеск и подобие Афродиты Книдской, гори смело! Пиши роман, который сделает тебя славной! Почему ты хочешь ждать меня, чтобы вместе работать? Конечно, полезно и важно закончить первые главы; mais, puisqu’il faut tätonner pour avancer1486, — было бы полезно скиццировать1487и продолжение. Все зависит от настроения, но Муза не любит быть не принятой, когда она велит доложить о своем визите, и Греки учили хватать Добрый час за чуб, или, выражаясь по–твоему, за клок, который для блага человечества и рос нарочно надо лбом дружественного демона. —

Итак, Радость, мы не будем чокаться стаканами «за нашу любовь» (что обнимает для нас все, всего великого Пана, поскольку он отразился в зеркале нашей [общей] единой души), — в полночь, на пороге нового года, который так загадочно глядит на нас, что становится жутко и [так сказать] фатально на душе, как было нам с тобой в Колизее. Пусть же озаряют нам правый путь добрые Силы, ибо будущность темна. Пусть благословят они нашу любовь. Обнимаю тебя, как люблю. С новым годом, милая радость!

В.

Полет.

Из чуткой тьмы пещер, расторгнув медь оков,

Стремится Музыка, обвита бурной тучей;

Ей вслед — погони вихрь, гул бездн, и звон подков,

И светоч пламенный, как метеор летучий…

Ты, Муза вещая! Мчит по громам созвучий

Крылатый конь тебя. По грядам облаков,

Чрез ночь немых Судеб и звездный сон Веков,

Твой факел кажет путь и сеет след горючий…

Простри же руку мне! Дай мне покинуть брег

Ничтожества, сует, страстей, самообманов!

Дай разделить Певцу надвременный твой бег!..

То Промефеев вопль — иль брань воздушных станов?..

Где я? Вкруг — туч пожар, — мрак бездн, — и крыльев снег, —

И мышцы гордые напрягших мощь Титанов…

28 Дек<абря>1488