7 Июля 95 г.

Залито слезами

Дорогой Вячеслав! я телеграфировала722, чтобы, наконец, окончить эту неизвестность и эту переписку. Глубоки или поверхностны мои бури для души723, но мое тело поддается им, и я решила уехать из Парижа к детям, т. к. не могу петь и надрываю голос. Не знаю, что пишешь ты в ответ на мое письмо, но твои письма мне опротивели, и еще больше — мои собственные. Вообще всё это проклятое время с его болью и минутными болезненными метаньями к освобождению. Не мни о себе много и в особенности о своей мужской неотразимости на меня, моя страсть потухла, но скажу тебе прямо: я люблю тебя глубоко и чисто, но je suis au bout de mes forces724. Я не могу спать и не могу есть, и я не могу ни жить, ни умереть. Это поддерживается бессмысленною нашею перепискою. Поэтому я говорю совсем серьезно: раз ты человек, ты обязан отнестись ко мне человечно и прекратить всё это. 1) Если твоя любовь потухает или потухла вместе с твоею ревностью, значит, ее вообще не было и я служила тебе лишь d’un marche pied725к эмансипации от твоей супруги. В таком случае честнотелеграфируймне: не еду.

2) Если же ты чувствуешьглубокуюпотребность видеть меня, ближе понять, высказаться вполне и выслушать меня, тогда тотчас же приезжай.

Кончаю, да мне и трудно писать почему–то. Прости каракули.

Как ты слеп ко мне и как неправильно отделяешь важное и верное от неверного.

Из мести отдаваться нелюбимому мущине — грязь, и я не грязна, и предоставляю мстить самкам, кот<орые> стоят всех самцов, одинаково. О, не прощу я эти терзания вам обоим и в особенности этой мелкой женщине, за которую я имела нелепость страдать.

О, какой водевиль, в кот<орый> вы меня впутали!

Л. Зиновьева.

Пиши письма на фам<илию> Зиновьевой.

Понимаешь, ты обязан прекратить это положение: или ты любишь и едешь и сознаешь себя виноватым хотя бы в бессердечии, т. е. в эгоизме, или нет, но тогда дай же мне покой.

О, Вячеслав, будь человечен. Ins Herz möchte ich dir reden, mein Freund726. О, забудь все бредни смертельно раненого жизней <так!> сердца, бредни жизни, любви, гетеризма и т. д. Дай я скажу тебе, как перед лицем смерти: За все эти недели у меня были лишь минуты, краткие часы просвета, и обрадованная, облегченная от вечной боли сердца, я бросалась писать тебе. О, как ты оскорблял меня, как хотелось мне отомстить тебе легкомыслием, но я не та, не та, я не гетера, увы, увы. И между тем я не твоя более, всё прошло, что было, и на разваленах <так!> остается лишь рыдать и рыдать. А думала я всё–таки провести несколько времени в твоем обществе, т. е. меня прельщает идея жить близко друг около друга: ты бы работал, я бы пела и училась вместе, и мы могли бы прожить так несколько недель, что касается меня, п<о- тому> ч<то> в Париже есть ученица Mme Viardot, могущая ее заменить. Но из Парижа янеуеду, т. к. бросить пениенемогу.

Неужели это близкое товарищество моя фикция моя <так!>. Я теперь стремлюсь лишь к товариществу, о чем–либо большем мне даже думать противно.

Скажи себе одно, мой дорогой, как чувствуешь ты теперь, когда ты потерял меня: была ли твоя любовь ко мне громадна, сильна, глубока, была ли она любовь, словом или алегорией <так!> ее был фейерверк в Anzio727, блестящий и потухший. Если последнее верно, не приезжай, не стоит. Клянусь тебе, что я устала и больна.. О, как больно прощаться со счастием тому, кто хоть раз испытал его. Помнишь нашу прогулку между днем и вечером по Forum, помнишь нишу в Колизее, и твои стихи, и сумерки. Я помню, как в душе моей точно растворялся весь мир, и всё громадное прошлое человечество точно отражалось во мне, когда мы шли, прижавшись друг к другу, и ты говорил о своих античн<ых> трагедиях728. Развалины оживали, сердце расширялось бесконечно, и всё существо вырывалось из одиночества, сливаясь в любви другого существа и в ощущении всего мира настоящего и прошлого. Я плохо говорю, но так ясно ощущаю это умершее счастие! Неужели же ты не любил? Неужели всё это был твой самообман? Неужели тыможешьрасстаться со мною?

Меня убивает не смерть твоей личной любви, меня убивает чувство, сознание, что если то была не глубокая, долгая, цельная любовь, любовь, понимаешь ты, то нет ее на земле, если нет во мне больше силы верить. Вот почему я говорила, что мне остается лишь гетеризм и забвение моего sogno729в вине и морфии или… вера в иную жизнь730.

Милый Вячеслав, как мне тяжко, разве ты не брат мне? Пожалей меня. Отчего я так слаба и душой и телом, отчего голова тяжела для плечь <так!>? О, кабы эти страдания касались лишь поверхности души, но нет. Мой друг, тогда тело не подгибалось бы.

Не знаю куда деваться. Что было — прошло <?>, ведь нечем начинать. Как верить теперь, как еще раз отдаться тебе, еще раз перенести эти страдания. Нет, нет. Довольно. Ой, как ужасна жизнь. О, какой обман, какой обман. Милый друг, милый Вячеслав, милый возлюбленный, скажи, что это всё кошмар, что змея не ужалила, что Колизей не обманул, что твое кольце… о Боже, но ведь это правда, и всё кончено, всё, всё. Счастливый, ты забудешь и ты будешь жить, но я — я умерла.

За что, за что? за что.

Как глупо вспоминать прошлое любви, ведь она молчит тому, для кого любовь умерла, то, что переживалось, задыхаясь и горя, умирает, лишь только умирает любовь. О Боже, как лгали твои слова, твои взгляды, твои стихи, твои объятия. Ведь ты и тогда не любил меня, ведь и тогда ты ревновал свою жену, любил ее. Что же я за несчастная, что я попалась тебе на забаву, хотя бы и невольную.

Быть может, я и несправедлива к твоей жене, но я ненавижу ее. Я страдала из–за нее всю зиму, она отравляла мою любовь к тебе, потом она точно так же отняла тебя у меня, как я тебя у нее, но, конечно, она и во сне не видела страдать за меня или чувствовать себя виноватой, ведь она «законная» и ты ее «законная» собственность, а теперь она способна из твоих объятий прямо падать в объятия хотя бы какого–нибудь Крашен<инникова>, о, конечно, «законно»731.

И после того, что 9 лет она была счастлива, была любима! Это гадость и грязь, да притом венчанная грязь, куда пошлее и грязнее гетеризма.

Да, Вячеслав, недавно ты писал мне по поводу нападков <так!> моих на Д. М.: «Я не могу на тебя сердиться, мне дорого проявление всякого твоего искренного порыва»732. Да, тогда ведь ты думал, что любил меня.Думал,что любил. Милый мой, недумайбольше, что любишь, и если не дорожишь мною как жизнью или, вернее, каксамым драгоценнымв жизни, для счастия своего, кроме науки и творчества, то не приезжай. Будь честен.