Если могутъ быть сомнѣнія относительно званія приличествующаго Булгамптону, то Лорингъ уже безспорно городъ. Въ немъ есть и рынокъ, и Большая улица, и комитетъ общественнаго здравія, и гостиница, и ратуша, и двѣ приходскія церкви, одна Св. Петра внизу, а другая Св. Ботольфа на верху. Есть верхнія улицы, и нижнія улицы, и еще нѣсколько различныхъ улицъ. Не случалось мнѣ слышать о лорингскомъ мерѣ, но нѣтъ сомнѣнія что Лорингъ городъ. Не посылалъ онъ также депутатовъ въ парламентъ, но какъ-то разъ, въ одномъ изъ множества предлагавшихся биллей, предполагалось группировать его вмѣстѣ съ Чиренстеромъ и Лехледомъ. Весь міръ, конечно, знаетъ что это никогда не осуществилось на дѣлѣ, но пронесшійся объ этомъ слухъ возвысилъ обывателей Лоринга въ ихъ собственныхъ глазахъ и подалъ поводъ къ шуткѣ булгамптонскаго настоятеля, будто живая собака лучше мертваго льва.

Все хорошее общество Лоринга жило, конечно, въ верхней части города, въ Опгилѣ. Нижняя часть, Лотоунъ, была не красива, грязна, посвящена торговлѣ и промышленности, и не могла похвастаться ни однимъ аристократическимъ частнымъ домомъ. Правда, тутъ былъ домъ приходскаго священника, съ большими грязновато-сѣрыми воротами и садомъ, но кромѣ приходскаго священника ни одинъ человѣкъ, имѣвшій имя, не жилъ въ Лотоунѣ. Тамъ были три-четыре фабрики, на которыя два раза въ день приходили толпы дѣвушекъ въ грязныхъ, изодранныхъ рабочихъ платьяхъ. А въ воскресенье всѣ эти дѣвушки являлись въ пышныхъ нарядахъ, заставлявшихъ думать что промышленность процвѣтаетъ въ Лорингѣ. Процвѣтала ли промышленность или нѣтъ, высока ли, или низка была заработная плата, дорога ли, или дешева провизія, враждовалъ ли, или ладилъ капиталъ съ трудомъ, воскресная роскошь брала свое. Какое счастье для женщинъ, да и для мущинъ также, что прекрасному полу доставляетъ положительное удовольствіе имѣть и показывать нарядное платье. Это почти столько же смягчаетъ нравы, устраняетъ грубость, какъ изученіе изящныхъ искусствъ. Въ Лорингѣ нравы рабочихъ были вообще хороши, а это, кажется, можно въ значительной степени приписать вліянію воскресной пышности.

Истинно аристократическимъ кварталомъ Лоринга всѣ считали Парагонъ, площадку позади церкви Св. Ботольфа. Этотъ кварталъ былъ почти весь построенъ лѣтъ двадцать тому назадъ отцомъ мистрисъ Фенвикъ, который сообразилъ что какъ въ нижней части города растутъ фабрики, такъ дома для богатыхъ людей должны расти въ верхней части. Онъ и построилъ Парагонъ, и еще въ концѣ его рядъ очень красивыхъ домовъ, получившій названіе Больфуръ, и повелъ дѣла хорошо, и нажилъ деньги, и теперь покоится подъ сводами церкви Ов. Ботольфа. Не малою частью своихъ удобствъ булгамптонскій приходскій домъ обязанъ былъ успѣху мистера Больфура въ сооруженіи Парагона. Изъ этого семейства никого не осталось въ Лорингѣ. Вдова отправилась жить въ Торке съ сестрой, а вторая дочь вышла замужъ за извѣстнаго адвоката Оксфордскаго округа, мистера Квиккенгама. Мистеръ Квиккенгамъ и пріятель нашъ булгамптонскій викарій были очень дружны; но они не часто видались, такъ какъ мистеръ Фенвикъ рѣдко ѣздилъ въ Лондонъ, а мистеръ Квиккенгамъ, занятый дѣлами, не имѣлъ времени посѣщать Булгамптонъ. Обѣ сестры имѣли весьма рѣшительныя понятія о сравнительномъ достоинствѣ занятій своихъ мужей. Софія Квиккенгамъ, не обинуясь, заявляла что одно -- жизнь, а другое -- застой; а Жанета Фенвикъ утверждала что на ея взглядъ тутъ разница почти такая же какъ между добромъ и зломъ. Онѣ писали другъ другу раза три въ годъ. Въ сущности, семейство Больфуръ распалось.

Миссъ Маррабель, тетка Мери Лоутеръ, жила, конечно, въ верхней части города, но не въ Парагонѣ, и даже не въ Больфурѣ. Она была старушка очень не богатая. Братъ ея былъ прежде ректоромъ Св. Петра и большую часть жизни провела она въ приходскомъ домѣ съ грязновато-сѣрыми воротами. Когда братъ умеръ, и ей въ то же самое время представилось что надо взять на свое попеченіе племянницу Мери, она переѣхала въ небольшой домикъ въ улицѣ Ботольфъ, гдѣ могла жить прилично на триста фунтовъ дохода. Не надо думать что улица Ботольфъ мѣсто грязное, глухое, нехорошее. Нѣтъ, тутъ жили люди порядочные, когда еще не существовало Парагона и самого мистера Больфура. Улица была старая, узкая, квартиры дешевыя; здѣсь миссъ Маррабель имѣла возможность жить, и позвать иногда нѣсколькихъ знакомыхъ на чашку чая, и пріютить племянницу, не выходя за предѣлы своего дохода. Миссъ Маррабель сама была весьма хорошаго рода, племянница покойнаго серъ-Грегори Маррабеля; а единственная сестра ея вышла за капитана Лоутера, котораго мать считалась въ близкомъ свойствѣ съ графомъ Перривинкель. Миссъ Маррабель высоко цѣнила и свое происхожденіе, и происхожденіе племянницы. Она принадлежала къ числу тѣхъ у же немногихъ теперь дамъ которыя въ глубинѣ души убѣждены что деньги не даютъ права на высокое положеніе въ обществѣ, какъ бы ни было много ихъ, какъ бы источникъ ихъ ни былъ чистъ. Сословныя отличія въ ея глазахъ не подлежали сомнѣнію и, пререканію, и она точно также увѣрена была въ своемъ правѣ идти впереди жены милліонера, какъ была увѣрена въ правѣ этого милліонера тратить свои деньги какъ ему угодно. По ея понятіямъ, сынъ джентльмена, если желаетъ сохранить свое званіе живя трудомъ, долженъ идти или въ духовное званіе, или въ адвокаты, или въ военную службу, или въ моряки. Это профессіи благородныя. Можетъ, конечно, и докторъ быть джентльменомъ, но юридическую карьеру и церковь миссъ Маррабель ставила гораздо выше медицины. Она отзывалась нерѣшительно о гражданской службѣ, но какъ только человѣкъ пришелъ въ какое бы то ни было соприкосновеніе съ торговлей, онъ въ ея глазахъ терялъ право на званіе джентльмена. Онъ могъ быть человѣкъ весьма почтенный и дѣло его весьма полезное; но пивовары, банкиры и купцы не джентльмены, и свѣтъ по теоріи миссъ Маррабель совратился съ пути отъ того что люди стали забывать раздѣляющія ихъ границы.

Что же касается до самой миссъ Маррабель, то никто не могъ сомнѣваться что въ ея жилахъ течетъ благородная кровь. Она была маленькая, нѣжная, изящная старушка, еще не дурная собой, несмотря на семьдесятъ лѣтъ; пріятно было глядѣть на нее. Ноги и руки ея были чрезвычайно красивы, и она очень гордилась ими. Сѣдые волосы ея, виднѣвшіеся немного изъ-подъ чепца, были всегда весьма тщательно причесаны. Чепцы ея были совершенство своего рода. Зеленые глаза ея были свѣтлы и зорки и какъ будто говорили что она умѣетъ позаботиться о себѣ. Ротъ, носъ и подбородокъ, соразмѣрные и благообразные, не расползались по лицу какъ у нѣкоторыхъ старыхъ, да и у нѣкоторыхъ молодыхъ дамъ. Еслибъ у ней сохранились зубы, она не казалась бы старою. Здоровье ея было превосходно. Сама она говорила что ни одного дня не была больна. Одѣвалась она весьма тщательно, къ завтраку являлась не иначе какъ въ шелку; переодѣвалась три раза въ день, а по утрамъ носила шерстяное платье. Казалось, платья ея никогда не изнашивались. Движенія ея были такъ легки и тихи, что на ней матерія казалось новою, когда у другихъ женщинъ платье давнымъ давно изорвалось бы въ лохмотья. Вечеромъ она никогда не показывалась безъ перчатокъ, и перчатки ея всегда были чисты, словно новыя. Она ходила въ церковь по воскресеньямъ, зимою одинъ разъ, а лѣтомъ два раза, и каждый день посвящала нѣкоторое, весьма короткое время на чтеніе Библіи. Но въ Лорингѣ ее не причисляли къ людямъ религіознымъ. Говорили даже что она весьма суетна, чтобъ ея года слѣдовало бы ей читать не такія книги какія постоянно были у нея въ рукахъ. Попъ, Драйденъ, Свифтъ, Коули, Фильдингъ, Ричардсонъ и Гольдсмитъ были ея любимые авторы. Она читала выходящія въ свѣтъ новыя повѣсти, но всегда съ невыгодными для нихъ критическими сравненіями. Фильдингъ, говорила она, описываетъ жизнь какъ она есть; а Диккенсъ создалъ какую-то искусственную жизнь, которая никогда не существовала и не могла существовать. Въ Эсмондѣ есть чувство, но леди Кестльменъ ничто предъ Клариссой Гарлоу. Въ поэзіи же, Теннисонъ приторенъ, нѣтъ у него ни остроумія, ни гармоніи Попа. Всѣ современные поэты вмѣстѣ, увѣряла она, не написали бы одной его поэмы. При всей своей миловидности, она, кажется, любила нѣсколько пряную литературу. Несомнѣнно, что на верху въ шкапчикѣ были у нея повѣсти Смоллета, и говорятъ даже будто ее какъ-то разъ застали съ комедіей Вичерли въ рукахъ.

Самая выдающаяся черта ея характера было презрѣніе къ деньгамъ. Не то чтобъ она не любила ихъ или отказалась бы отъ лишней сотни дохода, еслибъ явилось откуда-нибудь такое подспорье, но она въ дѣйствительности не мѣрила ни себя, ни другихъ имуществомъ. Кушая кусокъ холодной баранины или немножко рыбы, она считала себя ничѣмъ не хуже людей садящихся ежедневно за роскошный, изысканный столъ. Она не стыдилась экономіи ни предъ двумя своими горничными, ни предъ кѣмъ бы то ни было на свѣтѣ. Она любила чай, и лѣтомъ покупала къ нему сливокъ на два пенса, но когда сливки дорожали, она отъ нихъ отказывалась и брала на пенни молока. Она выпивала каждый день двѣ рюмочки марсалы и открыто сознавалась что хересъ ей не по средствамъ. Но когда приглашала гостей на чай, что случалось разъ шесть или семь въ годъ, у нея всегда подавался хересъ съ бисквитомъ. Въ нѣкоторыхъ вещахъ она роскошничала. Когда выѣзжала сама, она не брала простаго извощика, а платила лишнихъ восемнадцать пенсовъ за коляску изъ Драгона. А когда Мери Лоутеръ, получавшая сама не болѣе пятидесяти фунтовъ доходу, которыхъ хватало ей на одежду и карманныя деньги, отправлялась въ Булгамптонъ, миссъ Маррабель предложила ей даже взять съ собой одну изъ горничныхъ. Мери, конечно, не хотѣла и слышать объ этомъ, и отвѣчала что лучше ужь въ такомъ случаѣ взять съ собой весь домъ; но миссъ Маррабель полагала что дѣвушкѣ такого хорошаго дома какъ Мери Лоутеръ неприлично ѣхать гостить безъ горничной. Сама она весьма рѣдко выѣзжала изъ Лоринга, потому что средства не позволяли, но отправившись два года тому назадъ къ морскимъ купаньямъ на двѣ недѣли, она взяла съ собой дѣвушку.

Миссъ Маррабель много наслышалась о мистерѣ Джильморѣ. Мери не имѣла секретовъ отъ тетки, и отсутствіе ея, гораздо болѣе продолжительное чѣмъ предполагалось, не получило бы одобренія, еслибы не была приведена какая-нибудь достаточная причина. Много писалось по этому поводу, не только отъ Мери къ теткѣ, но и отъ мистрисъ Фенвикъ къ миссъ Маррабель, ея старой пріятельницѣ. Въ этихъ письмахъ, конечно, воспѣвалась хвала мистеру Джильмору, и миссъ Маррабель совершенно примкнула къ Джильморовой партіи. Она желала чтобы племянница вышла замужъ, но не иначе какъ за джентльмена. По ея мнѣнію, лучше было бы Мери состариться въ дѣвушкахъ чѣмъ отдать руку свою человѣку запятнанному торговлей. Положеніе мистера Джильмора было именно такое которое казалось миссъ Маррабель лучшимъ въ Англіи. Онъ сельскій дворянинъ, живущій на своей землѣ, мировой судья; и отецъ, и дѣдъ, и прадѣдъ его занимали то же самое положеніе. Такой бракъ для Мери совершенно приличенъ; а въ теперешнее время такъ часто приходится слышать о бракахъ не то чтобы неприличныхъ, но не соотвѣтствующихъ. Джильморъ же по своему положенію, какъ ей казалось, имѣлъ право искать руки такой дѣвицы какъ Мери Лоутеръ.

-- Да, другъ мой, я рада что вы воротились. Разумѣется, мнѣ было скучненько, но я это выношу лучше многихъ другихъ. Благодаря Бога, глаза у меня еще хороши.

-- Вы такая бодрая съ виду, тетушка Сарра.

-- Я здорова. Не знаю какъ это другія женщины все хвораютъ; мнѣ жаловаться грѣшно.

-- И такая хорошенькая, сказала Мери, цѣлуя ее.

-- Какъ жаль, душа моя, что вы не молодой кавалеръ.

-- Вы такая свѣжая, такая милая! Я бы желала чтобъ у меня всегда былъ такой видъ какъ у васъ.

-- Что сказалъ бы мистеръ Джильморъ?

-- Ахъ, мистеръ Джильморъ! Мистеръ Джильморъ! Надоѣлъ ужь онъ мнѣ, мистеръ Джильморъ!

-- Надоѣлъ, Мери?

-- То-есть, я сама себѣ надоѣла изъ-за него. Онъ всегда держалъ себя прекрасно, а о себѣ я не могу этого сказать. Я все разкажу вамъ, только теперь мнѣ это ужь наскучило. Покажите-ка какія у васъ новыя книги?Литая сталь!Неужели вы уже дошли до этого?

-- Я этого читать не буду.

-- А я прочту, такъ не отсылайте дня два. Я очень, очень люблю Фенвиковъ, и жену, и мужа. Они почти совершенство, если не совсѣмъ. И при всемъ томъ я рада что вернулась домой.