Вечеромъ въ домѣ настоятеля было рѣшено что для всѣхъ будетъ лучше, если пригласить почтеннаго дядю изъ Салисбери пріѣхать и провесть въ Вязникахъ недѣлю, то-есть отъ понедѣльника до субботы. Письмо написано было въ домѣ настоятеля, потому что Фенвикъ опасался что оно никогда не будетъ написано, если предоставить это угасшей энергіи сквайра, и викарій, проводивъ Джильмора въ Вязники, озаботился чтобъ оно въ тотъ же вечеръ было отдано слугѣ.

Въ воскресенье Джильморъ не показывался. Онъ не пришелъ ни въ церковь, ни обѣдать къ настоятелю. Весь день просидѣлъ онъ дома, принуждая себя читать или писать, со счетами на столѣ, съ журналами въ рукахъ, и даже съ открытымъ томомъ проповѣдей. Но ни счеты, ни журналы, ни проповѣди не могли ни на минуту остановись его вниманія. Онъ связалъ всю жизнь съ достиженіемъ извѣстной цѣли, и теперь эта цѣль погибла для него безвозвратно. Люди часто терпятъ неудачу въ достиженіи своихъ цѣлей: почестей, богатства, власти; но потерпѣвъ въ этомъ неудачу, они могутъ начинать сызнова. Для него это было невозможно. Когда Мери выйдетъ за этого капитана, она погибнетъ для него безвозвратно, а развѣ теперь не все равно какъ будто бы она вышла за него? Онъ не можетъ помѣшать ея браку.

Въ понедѣльникъ, вскорѣ послѣ полудня, преподобный Генри Фитцекерли Чамберленъ прибылъ въ Вязники. Онъ пріѣхалъ въ собственной каретѣ на парѣ почтовыхъ, какъ подобаетъ пребендарію добраго стараго времени. Нельзя сказать чтобы мистеръ Чамберленъ былъ очень старый человѣкъ, но къ его вкусамъ, топу и характеру шли церемоніи благовоспитанной жизни, изъ которыхъ многія вышли изъ моды съ распространеніемъ желѣзныхъ дорогъ. Мистеръ Чамберленъ былъ джентльменъ лѣтъ пятидесяти пяти, неженатый, обладатель значительнаго состоянія и духовнаго мѣста въ болотахъ Кембриджскаго графства, посѣщать которое не позволяло ему его здоровье, по поводу чего онъ имѣлъ серіозную переписку съ епископомъ, но въ этомъ спорѣ онъ привелъ въ свое оправданіе такіе аргументы что епископъ болѣе не тревожилъ его. Какъ мы уже сказали, онъ занималъ каѳедру въ Салисберійскомъ соборѣ. Что же касается до его мѣста въ болотахъ, то въ этомъ отношеніи совѣсть его была спокойна, такъ какъ онъ отдалъ приходскій домъ и двѣ трети дохода въ пользованіе викарія, а треть пожертвовалъ на приходскую благотворительность. Можетъ-быть, значительнѣе всѣхъ другихъ аргументовъ, способствовавшихъ молчанію епископа, была короткая приписка къ одному изъ писемъ мистера Чамберлена. "Между прочимъ я долженъ сообщить вашему преосвященству", говорилось въ припискѣ, "что я не взялъ ни одного пенни изъ дохода съ тѣхъ поръ какъ выѣхалъ изъ Гарбелло." "Это епископское мѣсто", говорилъ счастливый обладатель его одному или двумъ изъ своихъ духовныхъ друзей, "и докторъ думаетъ что было бы лучше еслибъ оно принадлежало ему, а не мнѣ. Но я съ этимъ не согласенъ, и ему придется написать еще много писемъ прежде чѣмъ онъ достигнетъ своей цѣли." Но каѳедра доставляла ему 800 фунтовъ ежегоднаго дохода и домъ, такъ что мистеръ Чамберленъ былъ вполнѣ обезпеченъ въ своихъ денежныхъ обстоятельствахъ.

Онъ былъ очень красивый человѣкъ, около шести футовъ ростомъ, съ большими свѣтлыми сѣрыми глазами и красиво очерченнымъ лбомъ. Губы его были тонки, зубы, вставленные дентистомъ, безукоризненны. Сѣдые волосы около лба вились волнистыми кудрями и побѣждали множество дѣвичьихъ сердецъ въ соборѣ. Шепотомъ передавались слухи что нѣкоторыя замужнія женщины бредили о красотѣ, величіи, бѣлыхъ рукахъ и глубокомъ голосѣ почтеннаго Генри Фитцекерли Чамберлена. Въ самомъ дѣлѣ, голосъ его былъ прекрасенъ, въ особенности если слушать его изъ отдаленнаго угла хоровъ во время причастной службы, и совершенно заглушалъ усилія другаго второстепеннаго духовнаго, который помогалъ ему въ алтарѣ. У него былъ замѣчательный даръ краснорѣчія, въ которомъ онъ упражнялся разъ въ недѣлю, въ продолженіе тридцати недѣль. Онъ никогда не говорилъ долѣе двадцати пяти минутъ, но каждое слово его было слышно въ самомъ отдаленномъ углу, и слова эти были полны такой граціи которая стоила любой доктрины. Когда онъ долженъ былъ говорить проповѣдь, соборъ былъ всегда полонъ, такъ что онъ былъ правъ считая себя духовнымъ свѣтиломъ своего времени. Часто приглашали его сказать проповѣдь гдѣ-нибудь въ другомъ мѣстѣ, но онъ отказывался. Разказывали даже что онъ отказался сказать проповѣдь въ Сентъ-Джемсѣ, въ присутствіи королевы, и при этомъ выразился что, если ея величеству угодно будетъ посѣтить Салисбери, ей будутъ доставлены всевозможныя удобства. Что же касается до приглашеній говорить проповѣди въ Вайтголлѣ, въ Вестминстерѣ и въ соборѣ Св. Павла, то никто не сомнѣвался что, онъ постоянно отказывается, объявляя что его опредѣленное мѣсто на его каѳедрѣ, но что онъ не обязанъ проповѣдовать на площадяхъ. Онъ имѣлъ обыкновеніе проводить за границей первые осенніе мѣсяцы и потомъ дарилъ продолжительными визитами своихъ друзей, но постоянною его резиденціей былъ домъ близь собора. Это былъ незначительный съ виду домъ, незатѣйливо выстроенный изъ кирпича, но внутренность его была прекрасна. Все что можно сдѣлать для украшенія его съ помощію драпри, ковровъ, креселъ, книгъ и т. п., было сдѣлано щедрою рукой, а погребъ славился лучшимъ въ городѣ. Мистеръ Чамберленъ ѣздилъ постоянно на почтовыхъ, но въ собственной каретѣ. Онъ никогда не говорилъ много, но когда говорилъ, его слушали. У него былъ отличный аппетитъ, но на него трудно было угодить, и салисберійскія дамы знали что, если къ обѣду ожидали мистера Чамберлена, то обѣдъ долженъ быть совершенствомъ въ своемъ родѣ. Одѣтъ онъ былъ всегда изысканно хорошо. Какъ онъ проводилъ свое время, это не было никому извѣстно, но предполагалось что онъ человѣкъ съ многостороннимъ образованіемъ, и всѣми было признано что онъ лучшій судья въ произведеніяхъ искусства во всемъ Вильтшейрѣ. Всѣ были согласны что онъ нисколько не ниже епископа, и никто въ Салисбери не подумалъ бы сравнивать съ нимъ декана. Но у декана было семь человѣкъ дѣтей, а мистеръ Чамберленъ былъ совершенно свободенъ.

Гарри Джильморъ побаивался дяди, но никогда не хотѣлъ въ этомъ сознаться. "Если ему угодно гостить у меня, очень радъ", говорилъ племянникъ, "но у меня онъ долженъ жить какъ я живу." Тѣмъ не менѣе, хотя въ погребѣ Вязниковъ оставалось уже мало заповѣднаго лафита, всегда приносилась бутылка, когда пріѣзжалъ мистеръ Чамберленъ, а мистрисъ Буккеръ, кухарка, сознавала, что она ходитъ какъ потерянная съ минуты его пріѣзда и до минуты отъѣзда. Несмотря на это, мистрисъ Буккеръ и другимъ слугамъ нравились его посѣщенія. Его присутствіе дѣлало честь Вязникамъ. Даже мальчикъ, чистившій его сапоги, сознавалъ что чиститъ сапоги великаго человѣка. Слуги думали что сквайръ, имѣя такого дядю, былъ болѣе значительный сквайръ чѣмъ еслибъ его не имѣлъ. Такой духовный въ ихъ глазахъ былъ выше сельскаго дворянина. И при всемъ этомъ мистеръ Чамберленъ былъ только пребендарій, сынъ сельскаго священника, которому посчастливилось взять жену съ большимъ приданымъ, но который въ продолженіи всей своей жизни не сдѣлалъ ничего полезнаго. Иногда бываетъ очень интересно прослѣдить источники величія. Мистеру Чамберлену, мнѣ кажется, оно досталось за бѣлизну его рукъ и за тотъ особенный взглядъ которымъ онъ какъ будто хотѣлъ сказать многое, хотя къ нему болѣе шло когда онъ ничего не говорилъ. Внѣшними пріемами онъ обладалъ превосходно. Мистеръ Фенвикъ утверждалъ что онъ въ восторгѣ отъ мистера Чамберлена и питаетъ къ нему глубокое уваженіе, "Онъ мудрѣйшій философъ какого я когда-либо встрѣчалъ и дошелъ до высочайшей степени созерцанія. Онъ ѣстъ, пьетъ слушаетъ, вполнѣ покоенъ и не имѣетъ никакихъ желаній. Ни одинъ человѣкъ изъ всѣхъ кого я знаю не безпокоитъ такъ мало другихъ. Но мистеръ Чамберленъ не питалъ большаго уваженія къ мистеру Фенвику, про котораго говорилъ что онъ "субъектъ суетливой породы, уменъ, безъ сомнѣнія, можетъ-быть, совѣстливъ, но пустъ и нѣсколько высокомѣренъ". Сквайръ, который не былъ ни уменъ, ни высокомѣренъ, понималъ ихъ обоихъ и значительно предпочиталъ своего друга викарія своему дядѣ пребендарію.

Джильморь однажды посовѣтовался съ дядей,-- въ одну злополучную минуту, какъ онъ теперь думалъ,-- не жениться ли ему на Мери Лоутеръ. Дядя выразилъ полное неодобреніе такой женитьбы, и теперь, конечно, спроситъ объ этомъ. Когда прибылъ великій человѣкъ, сквайра не было дома, онъ опять бродилъ между телятами и баранами. Какъ длиненъ будетъ вечеръ! Завтра въ Вязники придутъ обѣдать мистеръ и мистрисъ Фенвики съ мистеромъ и мистрисъ Гринторнъ. Еслибы только прошелъ этотъ первый вечеръ! Джольморъ думалъ что потомъ онъ могъ бы найти нѣкоторое утѣшеніе даже въ присутствіи дяди. Когда онъ подошелъ къ дому, онъ увидалъ на дворѣ карету пребендарія, которую уже обмывали. Нѣтъ,-- на сколько было извѣстно мальчику,-- мистеръ Чамберленъ не выходилъ изъ дому; Джильморъ вошелъ и нашелъ дядю въ библіотекѣ. Первый его вопросъ былъ объ убійствѣ.

-- Вы одного поймали и потомъ выпустили? сказалъ онъ.

-- Да, онъ одинъ изъ моихъ арендаторовъ. Противъ него не было никакихъ уликъ. Это была ошибка.

-- Я не выпустилъ бы его, сказалъ мистеръ Чамберленъ.

-- Вы не стали бы задерживать невиннаго.

-- Я не выпустилъ бы этого молодаго человѣка.

-- Но законъ не даетъ намъ права задерживать его.

-- Какъ бы то ни было, но я не выпустилъ бы его, сказалъ мистеръ Чамберленъ.-- Я много слышалъ объ этомъ дѣлѣ.

-- Отъ кого вы слышали?

-- Отъ лорда Тробриджа. Я, конечно, не выпустилъ бы его.

Но было очевидно что мнѣніе лорда Тробриджа было передано пребендарію еще до роковой встрѣчи въ домѣ убитаго.

Дядя въ продолженіи всего вечера безмолвно пилъ лафитъ. О Мери Лоутеръ не было сказано ни слова.

-- Не знаю гдѣ вы достали, Гарри, а вино это очень недурно.

-- Мы считаемъ его лучшимъ въ нашемъ краѣ, сэръ, сказалъ Гарри.

-- Этого бы я утверждать не рѣшился, а не дурно оно, дѣйствительно. Кстати, надѣюсь что ваша экономка научилась варить кофе съ тѣхъ поръ какъ я былъ здѣсь весной. Не попробовать ли намъ?

Кофе былъ принесенъ; пребендарій тихо покачалъ головой и улыбнулся.

-- Ужасный кофе въ нашемъ краю, сказалъ Гарри Дакидьморь, не смѣя сказать, вопреки своему дядѣ, что кофе очень вкусенъ.

Послѣ кофе, который подавался въ библіотекѣ, оба сидѣли молча около получаса, и Джильморъ старался догадаться что могло привесть его дядю въ Булгамптонъ. Но прежде чѣмъ онъ успѣлъ остановиться на какой-нибудь догадкѣ, онъ замѣтилъ со стороны дяди маленькій кивокъ, потомъ легкое вздрагиванье и сладкую улыбку, потомъ опять кивокъ и вздрагиваніе, но уже безъ улыбка, потомъ слабое сопѣніе скоро перешло въ музыкальное храпѣніе, которое шло crescendo, а наконецъ стало очевидно что пребендарій находится въ самомъ благополучномъ состояніи. Тутъ Джильмору пришло въ голову что мистеру Чамберлену надоѣло засыпать въ своемъ домѣ, и онъ пріѣхалъ въ Вязники потому что не могъ бы этого дѣлать съ такимъ спокойнымъ самодовольствомъ у постороннихъ людей. Это маленькое разнообразіе, можетъ-быть, искупило въ глазахъ великаго человѣка непріятность чашки невкуснаго кофе.

Не заснуть ли и ему, Джильмору? Не заснуть ли ему тѣмъ философскимъ сномъ о которомъ говорилъ Фенвикъ? Не можетъ ли и онъ сдѣлаться безчувственнымъ какъ его божественный дядя? Никакая Мери Лоутеръ не нарушала спокойствія этого человѣка. Хорошій обѣдъ, красивое кольцо, спокойное кресло, китайская чайная чашка, все это такъ легко достать пока есть деньги. Вотъ предъ нимъ вполнѣ счастливый человѣкъ, вполнѣ спокойный, не знающій большей непріятности какъ случайная чашка невкуснаго кофе, между тѣмъ какъ онъ, Гарри Джильморъ, самый несчастный смертный во всей Великобританіи, потому что какая-то молодая дѣвушка не захотѣла жить съ нимъ и взять половину того чѣмъ онъ владѣетъ! Если есть цѣлебная философія, то почему ему не принять ея? Свѣтъ скажетъ что это нечестная философія, но какое ему дѣло до того что скажетъ свѣтъ, если эта философія освободитъ его отъ тяакести которая давитъ его грудь и которую онъ не можетъ выносить? Онъ отдастъ свое сердце за полфартинга, если только кто-нибудь захочетъ взять его со всею его тяжестью. Вотъ человѣкъ у котораго на сердцѣ нѣтъ тяжести. Онъ храпитъ съ благозвучнымъ тактомъ, медленно, благопристойно, можно даже сказать аристократически, какъ настоящій джентльменъ, а человѣкъ который такъ храпитъ не можеть не быть счастливъ. "О, чортъ возьми", прошепталъ Джильморъ, всталъ и вышелъ изъ комнаты, но въ его головѣ было больше зависти чѣмъ гнѣва.

-- А вы выходили? спросилъ мистеръ Чамберленъ, когда племянникъ воротился.

-- Я ходилъ посмотрѣть на лошадей.

-- Я въ этомъ невижу никакой необходимости, но, кажется, многіе это дѣлаютъ. Мнѣ кажется, это просто предлогъ для куренья. Самъ мистеръ Чамберленъ никогда не курилъ.

-- Да, я курилъ.

-- Вамъ не зачѣмъ признаваться мнѣ въ этомъ, Гарри. Теперь посмотримъ не лучше ли чай мистрисъ Буккеръ чѣмъ ея кофе. Позвонили, и мистеръ Чамберленъ выразилъ желаніе получить чашечку чернаго чая, не слишкомъ крѣпкаго, но чтобъ было заварено много чая, и сейчасъ же его наливать, а не давать настаиваться. "Когда онъ крѣпокъ, и вяжущъ, я послѣ не могу заснуть ни на одинъ мигъ", сказалъ онъ. Чай былъ поданъ и выпитъ чрезвычайно медленно. Въ это время было сказано слова два о какихъ-то нѣмецкихъ водахъ, съ которыхъ только что возвратился мистеръ Гамбфлекъ, и мистеръ Джильморъ началъ надѣяться что въ этотъ вечеръ его не спросятъ о Мери Лоутеръ.

Но судьба не оказала такой милости. Пребендарій всталъ, намѣреваясь идти на покой, и уже стоялъ предъ огнемъ со спальною свѣчой въ рукѣ, когда что-то, можетъ-быть его собственное счастливое положеніе въ жизни, напомнило ему что племянникъ говорилъ ему о какой-то молодой дѣвушкѣ, которую судьба не удостоила даже хорошимъ приданымъ.

-- Кстати, сказалъ онъ,-- что сдѣлалось съ вашею возлюбленною, Гарри?

Гарри поблѣднѣлъ и нахмурился. Онъ не любилъ чтобы Мери называли его возлюбленною. Онъ какъ стоялъ повернувшись спиной къ дядѣ, такъ и остался, и не отвѣчалъ ему.

-- Такъ вы не сдѣлали ей предложенія? спросилъ дядя.-- Если вы чѣмъ-нибудь затрудняетесь, Гарри, вы бы мнѣ прямо сказали.

-- Я не понимаю о какихъ затрудненіяхъ вы говорите. Она не будетъ моею женой.

-- Слава Богу, другъ мой!

Джильморъ повернулся, но дядя, вѣроятно, не замѣтилъ выраженія его лица.

-- Могу васъ увѣрить, продолжалъ мистеръ Чамберленъ,-- что ваше намѣреніе безпокоило меня. Я навелъ справки, я она оказалась не такою дѣвушкой на которой вы могли бы жениться.

-- Клянусь Богомъ, сказалъ Джильморъ,-- что я отдалъ бы всю мою землю, всѣ деньги до послѣдняго шиллинга, всѣхъ друзей и двадцать лѣтъ моей жизни за одну надежду что она когда-нибудь будетъ моею женой!

-- Милосердое небо! воскликнулъ мистеръ Чамберленъ. Но Джильморъ вышелъ изъ комнаты, и въ этотъ вечеръ не показывался болѣе дядѣ.