После возвращения Еврея домой из Риманова хасиды Пшисхи теснее сплотились между собой. У них было такое чувство, что они слишком далеко вышли во внешний мир и теперь должны собраться в единое целое. И их внутренняя жизнь стала гораздо интенсивней. Никогда чувство общности между учителями и учениками и между самими учениками не было таким сильным и почти родственным, как в тот год, когда козницкий Магид старался прекратить борьбу Еврея против Наполеона. Стало яснее, чем раньше, что община ничего не сможет изменить вовне, если каждая составляющая ее личность не усовершенствует себя.

В одном Пшисха превосходила Люблин: в рассказывании поучительных историй в час прощания с субботой. Во время трапезы проводов Царицы в Пшисхе не только ребе рассказывал их, но и все остальные. Так, однажды они сидели долгой зимней ночью (это было после поездки Нафтоли в Козницы) и рассказывали притчи. Довид из Лелова в это время тоже гостил у своего старого друга. Начал рассказывать самый молодой.

Эти притчи были действительно притчами, потому что, даже если речь шла о каком-нибудь отдельном человеке, это касалось так или иначе всех, и чем глубже и своеобразней была история, тем больше она затрагивала всех.

Мендель из Томашова сказал, что расскажет историю, слышанную им от бродячего проповедника. Он говорил неторопливо, останавливаясь после каждой фразы.

-Два купца привезли свой товар в один город на одной и той же телеге, но в двух разных, хотя и очень похожих ящиках. В одном ящике, завернутом в материю и бережно укутанном в солому, был заключен маленький ларец с драгоценностями, в другом были железные инструменты. Когда они приехали, ювелир попросил носильщика отнести ящик в дом. Только он хотел расплатиться, как носильщик стал требовать большей платы, чем договаривались, ссылаясь на то, что ящик оказался очень тяжелым. «Мы перепутали ящики, — догадался ювелир, — если этот стал такой тяжелый, значит, он не мой». И вот написано: «А ты, Иаков, не взывал ко Мне; ты, Израиль, не трудился для Меня». Если ты устаешь, ты не для меня трудишься, не обо мне думаешь, говорит Господь. Ибо бремя мое легко.

В восхищении, но и с опаской все повернулись к Еврею. Спокойная серьезность, ясность были написаны на его лице. Взгляд его был взглядом знающего, но покоя в нем не было. Да и ни в ком из них его не было.

Ученики один за другим рассказывали свои истории. Потом очередь дошла до Бунима. Он медленно поднял свои почти слепые глаза и сказал:

-У одного вельможи был великолепный скаковой жеребец, которого он ценил выше всех своих сокровищ и берег как зеницу ока. На дверях конюшни были засовы и запоры, а перед ними стояла стража. Однажды ночью вельможей овладело беспокойство. Он пошел к конюшне. Там сидел сторож, который усиленно размышлял о чем-то.

«О чем ты думаешь?» — спросил вельможа. «Вот я думаю и никак не пойму: вбивают гвоздь, вот его вбили, а куда делось то, что было на его месте?» — «Это прекрасная тема для размышлений», — сказал вельможа и ушел. Но он ни, как не мог уснуть. Бессонница мучила его, и он опять вернулся к конюшне. Опять сторож размышлял о чем-то.

«О чем ты сейчас думаешь?» — спросил вельможа. «Я думаю, куда девается тесто, когда печется пышка и образуется дырка?» — сказал сторож. «Тут есть о чем подумать», — согласился вельможа. Он снова вернулся домой, но опять ему не спалось. Он пришел к конюшне. Задумчивый сторож опять был погружен в размышления.

«Ну а теперь о чем ты так глубоко задумался?» — «Теперь я думаю вот о чем: замки и засовы целы, я сторожу конюшню, а конь украден. Как это могло случиться?»

Историю приняли с радостными восклицаниями. Она поистине олицетворяла самую сущность учения Пшисхи: всякая мысль, которая отвлекает человека от службы Вечносущему, пуста и иллюзорна.

Последним рассказывал Довид из Лелова. Как всегда, когда он рассказывал, слушатели чувствовали, что выразить его мысль иначе нельзя никак.

-Я, как и Мендель, — сказал он,- только повторю то, о чем мне рассказывали. Каждый год я хожу одной и той же длинной дорогой из Лелова до Лизенска к ребе Элимелеху. И вот однажды иду я по ней, на плечах у меня мешок, а в нем две меры муки для мацы из сбереженной пшеницы, мой подарок к Пасхе. В самом конце этой дороги — лес, через который я проходил знакомой тропой множество раз. Что же вы думаете? На этот раз я сбился с пути. Я туда, сюда, — не вижу выхода. Пролетал час за часом, а я все ходил по замкнутому кругу. Что же, вы думаете, я, наконец, сделал? я просто заплакал. И вот сижу я и плачу, и вдруг появился откуда-то человек и спрашивает: «Отчего ты плачешь, сынок? » — «Ох! — ответил я, не переставая плакать, — год за годом я хожу по этой дороге к своему учителю, знаю ее, как улицы своего родного города, и вот я заблудился и не знаю, куда мне идти. Я не узнаю ничего, и, наверное, внутри меня что-то не так, как должно быть». — «Успокойся, — сказал человек, — пойдем со мной, вместе мы найдем дорогу». Едва мы прошли с ним несколько шагов, как лес кончился.

«Теперь ты понимаешь, — спросил этот человек, — что это значит: «вместе»?» — «Теперь я это знаю», — ответил я. «Я тебе скажу кое-что. Оно пригодится тебе в пути, — продолжил он. — Если ты хочешь соединить в одно два куска дерева, ты можешь сделать их сначала абсолютно гладкими. Но можно иначе: если выступы на одном куске войдут в зазоры другого и наоборот, то можно их не сглаживать. Такова истинная общность».

-Да, такова истинная общность! — закричали все. А Иссахар Бер добавил:

-Этот человек был пророк Илия.

Они говорили, молчали и снова говорили. Наконец попросили самого Еврея рассказать какую-нибудь историю.

-Я с радостью это сделаю, — сказал он с улыбкой, — но сегодня это будет не притча. Один хасид после смерти предстал перед небесным судилищем. У него были сильные защитники, и казалось, что благоприятный исход был обеспечен. Вдруг появился великий ангел и обвинил его в грехе упущения. «Почему ты не сделал того, о чем тебя просили?» — спросили его. Хасид не нашел лучшего ответа: «Мне помешала жена». Ангел рассмеялся: «Хорошенькое оправдание!» Приговор был произнесен. Хасида наказали соразмерно его вине, но и ангелу досталось. Его заставили родиться в человеческом теле на земле и стать мужем какой-то женщины.

И, рассказав эту историю, Еврей сам рассмеялся мягким беззлобным смехом.