Я составляю эту хронику на основе устных и письменных преданий. Там, где в рассказе нет указания на время, когда произошло то или иное событие, я стараюсь его вычислить, сопоставляя различные факты. Но, слава Богу, еще есть люди, способные помочь мне, которые лучше знают обо всем этом. Я часто прибегал к их помощи. Однако все же иногда случается, что они сами ошибаются, а иногда просто невозможно установить время того или иного события. К ним относится то, о чем я расскажу сейчас. Потом я снова вступлю на твердую почву.

После праздника Суккот Еврей приехал в Козницы, чтобы провести там субботу, хоть и знал отлично, что его манера молиться, когда ему благоугодно, может разгневать Магида. Перед отъездом Еврей сказал Буниму: «Святой Магид — единственный, кто мог бы упрекнуть меня. Он готов к молитве всегда. Именно поэтому он, если захочет понять меня, поймет в совершенстве».

С недавних пор Магид не так нуждался в отдыхе, как раньше, лежал теперь гораздо меньше. Ему исполнилось шестьдесят. «Я чувствую, что старею, потому что начинаю лучше себя чувствовать», — говорил он. Магид принял гостя, взглянув на него сначала несколько недоверчиво, но постепенно его взгляд становился все теплее. «Он пришел не один, — сказал он позднее ребе Иегуде Лейбу (о котором я расскажу позднее), — по правую руку его шел Князь Торы, а по левую — Пламя молитвы. Никогда прежде я не видел этих двух вместе».

В субботу утром Магид и его люди ждали Еврея, чтобы начать молитву, но он опоздал к назначенному часу. Тем, кто злился по этому поводу, Магид процитировал стих из «Песни Песней»: «Стан твой похож на пальму». Слово «пальма» звучит как «Тамар». Он считал, что имеется в виду не пальма, но имя свекрови Иуды, сына Иакова. «Если бы другая женщина вела себя дерзко, — объяснил он, — она заслуживала бы наказания. Но Тамар по сути своей всегда была устремлена к небесам, поэтому она ненаказуема. Но тот, кто не Тамар, не должен пытаться поступать, как она».

Во время третьей трапезы Яаков Ицхак сидел рядом с Магидом, и тот обратился к нему с вопросом: «Святой Еврей, может быть, ты объяснишь мне, почему на второй день Суккот я чувствую святость и свет этого дня больше, чем в первый, и так бывает всегда во время празднования этого праздника странников? Это угнетает меня, потому что второй день празднуется только в изгнании». — «Именно поэтому, — ответил Еврей, не задумываясь. — Когда мужчина и женщина ссорятся, а потом мирятся, любовь между ними вспыхивает еще сильней. А между Богом и Израилем так и нет до сих пор примирения».

«Ты воскресил меня», — сказал Магид и, прижав к себе голову Еврея, поцеловал его в лоб.

На следующий день они долго беседовали о многом, что произошло за последние шесть лет. Еврей ни на кого не жаловался и рассказал самое важное, что необходимо было знать Магиду. Наконец последний попросил рассказать о том, как вел себя Йуда Лейб, которого он знал хорошо по Лизенску и часто принимал его у себя. Только теперь стало заметно, что рассказ о нем причиняет Еврею огромную боль. Его сын Иерахмиль, который настоял на том, чтобы его отдали в обучение часовщику, ехал однажды от своего учителя к отцу в Пшисху. По дороге он остановился в Закилкове. чтобы провести там субботу. Красивый стройный юноша произвел на всех приятное впечатление. И ему оказали честь, поручив читать недельную главу Торы. Но когда Йуда Лейб узнал, чей он сын, то выгнал его из синагоги.

На следующий год, незадолго до Песах, Магид пригласил Еврея и ребе Йуду Лейба провести с ним субботу. Йуда Лейб взял с собой единственного сына Шмельке, которому было восемнадцать лет, но он все еще был не женат, оттого что был робок и застенчив, как девушка, и целиком погружен в мысли о Торе и служении Богу.

В пятницу вечером Еврей и закилковский ребе встретились за столом у Магида. Они даже не поздоровались друг с другом. Когда Магид подошел к столу, чтобы поблагодарить ангелов мира, собравших всех под одной крышей, он посмотрел на них, остановился и сказал: «Ангелов мира здесь нет, как же мне их приветствовать?» Повернулся и ушел к себе. Потом он вернулся и сказал: «Их все еще нет». И снова ушел. Когда он появился в третий раз. Еврей протянул руку Иегуде Лейбу и сказал: «Да будет мир с вами». — «Но только до конца субботы», — ответил тот.

Тогда и Магид смог произнести приветствие: «Да будет мир с вами, вестники мира, вестники Высочайшего! »

Во время третьей трапезы Еврей, как у него было в обычае, стал петь псалмы. Как всегда, они срывались с его губ с такой неподдельной свежестью, как будто его душа произносила впервые эти слова и изливалась в них целиком. Можно было сказать, что он говорил их, даже когда пел. Когда он дошел до стиха: «Не убоится худой молвы, сердце его твердо, уповая на Господа», — голос его стал таким звонким и проникновенным, что все глаза повернулись к нему. Магид смотрел на него с мягкой улыбкой, а лицо юного Шмельке было все залито слезами. Но отец его не поднял глаз. Он вдруг, перегнувшись через стол, показал Еврею комбинацию из трех пальцев, поднес эту фигу к самому носу Яакова Ицхака и прорычал: «Вот тебе!» Глаза Магида расширились, а Шмельке, наоборот, закрыл их и задрожал всем телом. Еврей продолжал петь недрогнувшим голосом: «Утверждено сердце его, он не убоится, когда посмотрит на врагов своих».

По этому поводу Еврей позднее вскользь обмолвился: «Кто сам привык показывать себе фигу, будет только доволен, когда весь мир покажет ему ее». Один из его и ребе Бунима учеников, гордый и всегда печальный ребе Менахем Мендель из Коцка, переиначил это так: «Кто привык сам себе показывать фигу, имеет право показать ее всему миру».

По дороге в Закилков Шмельке еле отвечал на вопросы своего отца, и дома продолжалось так же. В следующую субботу, во время третьей трапезы, ребе Йуда Лейб стал объяснять, что он думает о Еврее. Шмельке молчал. Но когда отец сказал, что Магид скоро поймет, что зря тратит свою благосклонность на такой недостойный объект, Шмельке не выдержал:

-Отец, святой Магид сам сказал мне, что видел по правую руку этого человека Князя Торы, а по другую -Пламя молитвы.

-Значит, ты защищаешь его? — спросил отец сердито.

-Я буду делать это до самой смерти, — отвечал Шмельке.

Йуда Лейб щелкнул пальцами.

-Горе моему сыну! — воскликнул он. И тут же увидел на его лице тень близкой гибели. В ту же ночь Йуда Лейб написал Хозе, умоляя его изменить этот приговор. Утром он послал сына с письмом в Люблин. Шмельке добрался до Люблина, лег на постель в гостинице и умер. Хозе говорил о нем, что, если бы ему суждено было жить, он стал бы вождем своего поколения. Ребе Иуда Лейб приехал проводить Шмельке, на похоронах он был в субботних одеждах. Когда он вернулся в Закилков, жена вышла ему навстречу и спросила о сыне.

-Я послал его в великий дом учения, — ответил тот.

Рассказывают, что через несколько месяцев, во время Седера, священной пасхальной трапезы, он сказал своей жене, что, если она перестанет плакать, ее ждет большой сюрприз. Она обещала и внезапно увидела сына, сидящего с ними за столом. Она разразилась слезами.

-Больше ты никогда не увидишь его, — сказал ребе Йуда Лейб.

Я мало что могу добавить по поводу этой ученой и своеобразной личности. Тот же человек, который рассказал об этом случае во время пасхальной трапезы, раввин из Закилкова, рассказывал, что Йуда Лейб очень оплакивал Еврея, когда тот умер, и говорил своим хасидам, что все, что он говорил против него, было ему же на пользу. Если бы ему не было противодействия, то к нему стекались бы со всех сторон паломники, даже из стран Запада, и они сглазили бы его, утверждал он.

Вскоре после той субботы в Козницах Магид неожиданно, не уведомив заранее, явился ночью в Люблин. Всю ночь он говорил с ребе, а утром уехал домой. Прошло много лет, прежде чем они увиделись вновь. Друг обоих, ребе Менахем Мендель из Риманова, говаривал об этом: «Я — простой крестьянин и присматриваю за окнами двух королевских сыновей, чтобы они не разбили их камнями».