-Неужто вы будете меня учить, как варить лапшу? — кричала Шендель своей свекрови, маленькой деликатной женщине, от которой ее сын унаследовал только порывистость в движениях. Несколькими годами раньше, после смерти своего мужа, она переехала к сыну по его настоятельной просьбе, — он обожал мать.

-Лапша! Во всей этой Апте никто не умеет ее варить так, как моя мама! Что вы хотите сказать: вот столько муки, столько яиц? Разве это имеет значение? Сноровка — вот что имеет значение. Если она есть, то все получится! — Шендель прихлопнула маленькими пухлыми ручками и с удовлетворением на них посмотрела.

Дверь открылась, и вошел Иекутиль. Он обратился к ней с явно надуманным вопросом, чтобы оправдать свой приход. Он чувствовал себя просто обязанным заглянуть во все комнаты. Уже четыре месяца Иекутиль жил в Пшисхе. Он сразу же стал, если так можно выразиться, обходить все помещение. Он делал это с настойчивостью и ловкостью, которых никто не мог бы заподозрить в этом простодушном человеке. Мне хотелось бы объяснить, каков был характер его знаменитого простодушия.

Он и в самом деле, несомненно, был простодушен, но, кроме того, он был хитер. Его хитрость знала о его простоте, а его простодушие не знало о хитрости. Как если бы у человека один глаз смотрел прямо, а другой вбок, и этот косой глаз мог видеть здоровый, но не наоборот. Окружающие не замечали этого скошенного глаза. Им Иекутиль казался совершенным простачком. Нужно напомнить, что во время совета врагов Еврея именно он сказал об опасности, которая может наступить «через сто двадцать лет». Нафтоли не мог себе представить, как хитрый Иекутиль использовал преимущество простодушия. Айзик вел себя иначе. Он был слишком самовлюбленным, чтобы притворяться глупцом. И он не мог бы сравниться в этом с Иекутилем, потому что последний и не притворялся.

Когда Айзик вернулся в Люблин и доложил, как Еврей чуть не задушил его нехорошим взглядом, Иекутиль весь превратился в слух. Вот, наконец, настоящее дело для простака, подумал он. Но он не сразу смог уехать в Пшисху. Сначала он с радостью согласился на просьбу Айзика рассказать ребе о поведении Еврея и его приближенных — обязанность, от которой сам Айзик почему-то решил уклониться. Однако он неожиданно натолкнулся на отпор. Это случилось вскоре после ночного разговора Магида и Хозе, когда Магид неожиданно уехал. Предположение, что ребе поверит всему, что говорит простой и немудреный человек, не оправдалось.

-Как я могу принять за истину то, что ты говоришь, — сказал ребе, выслушав подробнейший отчет, — если ты сам не видел этого и не слышал?

Потрясенный неудачей, Иекутиль решился ехать в Пшисху, имея замысел, о котором не сообщил никому. Его тем легче было исполнить, что его брат Перец уже много лет был учеником Еврея и постоянно жил в этом городке. Он представлял, как легко будет обмануть брата, внушив ему, что он, Иекутиль, полон раскаяния и стремления приобщиться к духовному богатству Пшисхи. Таким образом путь будет открыт. Трудно предположить, что доверчивый Перец усомнится в словах своего брата. Вторым шагом было появиться перед Евреем в обществе брата и убедить того в своей искренности. Но в действительности случилось то, что показалось Иекутилю странным и неприятным. Он ожидал одной из двух реакций. Либо (и это он считал наиболее вероятным) Еврей поверит ему, ибо этот тщеславный парень сочтет совершенно естественным, что люблинский ученик поддался его влиянию и приехал в Пшисху, либо он готов был столкнуться с недоверием, которое можно будет постепенно преодолеть силой своего простодушия. Ни одно из этих предположений не сбылось. Когда они явились к Еврею, тот встретил Переца открытой улыбкой. Потом, не выражая доверия или недоверия, он ответил на приветствие Иекутиля просто и спокойно. С полной искренностью (потому что его простота сама была обманута его хитростью) гость объяснил, что совершил ошибку, жалеет о ней и желает учиться здесь. Еврей ответил только на последние его слова: « Ты не сможешь ничему научиться у нас, ребе Иекутиль». Тот думал, что все потеряно, но неожиданно Еврей добавил: «Не нужно говорить, что ты можешь остаться, если хочешь». Иекутиль испытал в эту минуту то же чувство, что Голделе, теща Еврея, много лет назад. Не знаешь, чего ждать от этого человека. И все же Иекутиль был уверен, что так или иначе, но преуспеет.

И вот он уже семнадцать недель здесь, а еще ничего стоящего не сделал. Он шпионил и подслушивал, но ничего интересного не вынюхал. Тот, за кем он охотился, был всегда настороже. Он боялся выдать себя, как Айзик. Как вспомнишь ту селедку! Он отчаялся, но решил остаться еще на субботу. По случаю праздника приедут хасиды изо всех местечек, ребе Довид из Лелова, ребе Ишайя из Пшедбожа, родного города Еврея, и многие другие. Если хорошенько все высмотреть, может, удастся узнать что-нибудь тщательно скрываемое.

Во время третьей трапезы было немало важных городских персон. Как и всегда по субботам, это время формально было не часом учения, но непринужденной беседы о Законе и жизни. За трапезой Еврей повернулся к отцам города и воскликнул:

-Добрые люди, если каждого из вас спросить, почему он мучается здесь на земле, тот ответит: «Чтобы воспитать сына, изучающего Тору и служащего Богу». А когда сын вырастает, он забывает, как страдал и трудился ради него отец, и сам в свою очередь начинает страдать и трудиться ради своего сына. Если вы спросите его, для чего он надрывается, он скажет: «Ясное дело — ради сына, чтобы он читал Тору и делал добрые дела». Так происходит из поколения в поколение. Когда же, спрашиваю я вас, мы увидим этого настоящего сына?

Довид из Лелова наклонился к Буниму, сидящему рядом, и прошептал: «Если бы ребе слышал это, он перестал бы верить клеветникам». Однако известно, что уши таких людей, как Иекутиль, слышат то, что и не было произнесено. Очень удовлетворенный, на следующий день он вернулся в Люблин. Вечером он уже докладывал ребе, что Довид сказал, что, мол, если бы ребе слышал слова Еврея, то он сам стал бы одним из хасидов Еврея. Случилось так, что в это же время ребе пригласил меламеда из соседней деревни прийти к нему. Этот человек хотел было уже войти, как ворвался воодушевленный Иекутиль и распахнул дверь. Бедняк тоже вошел. Но он был так испуган своей храбростью, что в смятении спрятался за шкафом. Тут пришел и ребе. Но когда меламед услышал донос Иекутиля, он не мог сдержаться, выскочил из своего укрытия, положил руку на тфиллин, оставленные ребе на столе, и крикнул: «Я клянусь, что все это злонамеренная ложь!» Иекутиль пытался вывернуться, притворяясь простачком, неспособным на ложь, но ребе спросил меламеда, который все еще держал руку на тфиллин:

-Ты знаешь этих людей, о которых шла речь?

-Нет, я не знаю их, и этого человека я тоже не знаю, — отвечал тот.

Тогда удивленный ребе спросил его не без добродушия:

-В таком случае, как же ты смел клясться?

-Я видел и слышал, что он лжет, — ответил меламед.

-Тот, кто не знает человека, видит и слышит его непредвзято, — сказал ребе. — Если бы ты был там, я поверил бы ему. Не напрасно Сатана охранял его целых двадцать восемь лет от всякого греха, нельзя было не поверить такому человеку.

Через несколько недель после этого Шендель стояла в своей комнате, а маленький Ашер сидел у ее ног, раскрыв книгу. В состоянии обычного раздражения она полировала ногти. Она полировала их даже тогда, когда они блестели, как зеркало. Вдруг дверь с улицы открылась, и властно вошел могучий, огромный человек. Его мощный лоб выпирал из-под меховой шапки. Широкое красное лицо и длинная седая борода резко оттеняли густые черные брови. Шендель сразу узнала ребе. Нож выпал из ее рук и упал на книгу. Ребе нагнулся, поднял его и положил на стол.

-Что это там у тебя? — спросил он шестилетнего мальчика, который взглянул на него, только когда рука Хозе прикоснулась к книге, и вскочил на ноги.

-Это пророк Исайя, ребе, — ответил Ашер.

-Прочти мне что-нибудь, открой наугад, — сказал ребе. Ясным, ровным голосом мальчик прочитал то, что стояло в начале страницы:

-«Я предал хребет Мой биющим и ланиты Мои поражающим; лица Моего не закрывал от поруганий и оплевания».

-Хорошо, — сказал ребе, — ты прочитал очень хорошо.

Только теперь ребе присел на стул, принесенный для него.

-А что ты учишь сейчас в Талмуде? — спросил он.

-Мы учим трактат Йома, ребе, — ответил мальчик.

-О чем там говорится?

-Там говорится о предписаниях ко дню Покаяния.

-Какую главу вы проходите сейчас?

-Девятую.

-Тебе запомнилось что-нибудь? — спросил ребе.

-Да, запомнилось, ребе.

-Что же?

-Второй храм был разрушен, несмотря на то, что Израиль исполнял Заветы, учил Тору и совершал добрые дела. Почему? Потому что в людях была беспричинная ненависть. Поэтому нас учат, что беспричинная ненависть приравнивается к трем самым страшным грехам — идолопоклонству, непотребству и пролитию крови.

-Молодец, хорошо выучил, — сказал ребе. — А почему именно это место важно знать наизусть?

-Первый храм был разрушен из-за трех великих грехов. Во времена второго храма их уже не было. Зато возникла беспричинная ненависть, которой не было во время первого храма. И она оказалась настолько сильной, что произвела такое же действие, как те три.

Ребе надел очки и пристально посмотрел на ребенка.

Он остался на субботу — и внимательно ко всему пригляделся: к дому и мебели, к людям, которые жили в нем, и к тем, кто посещал его, и к тем, кого встречал на улице и в синагоге. Во время субботы приходило больше людей, чем обычно, и ребе расспрашивал о них Еврея. На следующий день он вернулся домой.

Через несколько недель в Пшисху приехал человек, побывавший до этого в Люблине. Он пришел к ребе и хотел передать ему молитвенную записку, сказав при этом, что обращался к люблинскому ребе, но тот послал его сюда. Еврей отказался принять записку. Но этот человек вскоре снова вернулся и передал, что ребе просит его немедленно принять ее. Тогда Еврей взял ее. На ней было написано: «Ради исцеления души». Еврей завязал с просителем разговор, не касающийся никакого определенного предмета, но который должен был дать понять ему, что в мире есть люди, которым он может доверять. И действительно, скоро проситель раскрыл свою душу.

-Я ненавижу своего сына, — сказал он, — и это отравляет мою душу.

Еврей сразу понял, что ни совет, ни поучения в данном случае не помогут. Чтобы исцелить душу этого человека, надо было взять на себя целиком ответственность за него, как если бы он взвалил его себе на плечи и нес, до тех пор пока он не найдет свой путь. Точней сказать, нужно было взять на себя всю его ненависть и не заразиться ею. Нужно было преобразовать эту ненависть, а как это сделать, не приняв ее вначале в себя? Это было опасное предприятие. И внезапно к нему пришло, как озарение, что ребе учил его этому — и кто бы другой мог научить? — тому, чего он и искал: правильному поведению перед лицом зла. Взвалить его на свои плечи и нести — это правильно.

В следующую субботу за третьей трапезой он толковал слова Бога, переданные Исайей: «Послушайте меня, дом Иаков- лев и весь остаток дома Израилева, принятые Мною от чрева, носимые Мною от утробы матерней и до старости вашей, Я тот же буду, и до седины вашей Я же буду носить вас; Я создал и буду носить, поддерживать и охранять вас».

«Бог — наш прообраз», — сказал он.

Так возникла школа Пшисхи.