Вскоре после этого Довид и ребе сидели в верхней комнате друг против друга. Они курили короткие трубки и дружески, ничего не говоря, разглядывали друг друга. Наконец ребе прервал молчание:

-Ты никогда не говорил мне, Довид, почему после смерти нашего учителя, великого ребе Элимелеха, ты приехал ко мне и продолжаешь ездить.

-Тут нечего рассказывать, — сказал Довид, — а то, что стоит рассказать, не делает мне чести.

-Все же расскажи, — сказал ребе.

-Ну хорошо, — ответил Довид, — кто лучше вас оценит забавную историю? Когда я подолгу постился, от субботы до субботы, и всячески изнурял и истязал свое тело, я стал высокомерным и бессердечным, в это-то время я услышал, что в мире существуют хасиды. Тогда я подумал: нужно пойти посмотреть, что это за странные существа, которые хотят достичь совершенства без постов и изнурения плоти. Однажды я встретил хасида, возвращавшегося из поездки к своему цадику. Я спросил его: «Ну что ты узнал от него нового?» Тот ответил: «Разъяснение слов «хотя бы ты умылся мылом и много употребил на себя щелоку...» ». Я спросил у него: «А где он живет?» Тот ответил: «В Лизенске». Тогда я отправился в путь к ребе Элимелеху. По дороге я решил заночевать в Ланцуте и услышал, что там живете вы. Когда я услышал о вас, я решился просить о гостеприимстве. Ну, дальше вы сами знаете...

-Все-таки расскажи, — попросил ребе.

-Хорошо, — сказал Довид, — вы спросили меня, почему я решил остановиться именно у вас. Я сказал, что, судя по тому, что слышал о вас, могу быть спокоен, что у вас всякая еда приготовлена строго, как заповедано в Торе.

Тогда вы позвали слугу, велели ему дать мне две затрещины и выставить вон.

-Ну-ну, — сказал ребе.

-Тогда я уехал в Лизенск. Я вам уже рассказывал: о том, что ребе меня не принял. Но об одной вещи я вам не рассказал. Я спрятался за печкой в доме учения; как только он вошел туда, он сразу пошел к печке и заставил меня оттуда вылезти. И вот я стою пред ним. Он спрашивает: «Откуда ты?» — «Из Лелова», — отвечаю. «Кто там у вас верней и тщательней всех исполняет предписанное Торой?» Я молчал, потому что не смел сказать, что это я и есть. Он долго ждал, потом позвал слугу, велел дать мне две затрещины и выставить вон. Дальнейшее я вам рассказывал.

-Тебе повезло, — сказал ребе.

-Повезло? — спросил Довид.

-Да, — сказал ребе, — но я так и не узнал, почему после смерти нашего учителя ты пришел ко мне.

-Именно потому, — сказал Довид, — что от вас я тоже получил две затрещины.

-Теперь я понимаю, — сказал ребе. — Но я хотел бы узнать еще кое-что. Мне говорили, что ты собирался приехать ко мне на праздник Суккот, но ты не приехал. Почему?

-Вот почему, — отвечал Довид, — я уже выехал, но в дороге задержался еще дольше, чем в этот раз, и, когда праздник уже начался, оказался в одной деревушке неподалеку. И мне стало страшно оттого, что не было мне даровано сидеть в это время за столом в Люблине. Но я размышлял и успокоил свою душу следующим: если бы мир знал, кто такой ребе из Люблина на самом деле, люди стекались бы к нему со всех концов света, чтобы быть рядом. И тогда этот стол должен был быть таким длинным, что простерся бы и до этого места, где я сейчас сижу, и я бы сидел за столом на самом краюшке. Значит, я и сижу за столом у ребе. Так я провел два праздничных дня в радости и веселье. Потом я вернулся домой. Потому что сказал себе: время идти в Люблин прошло. Когда я вернулся, я узнал, что мой друг Яаков Ицхак приехал навестить меня и ждал в моей комнате. И я сказал ему: «После праздника Торы, Яаков Ицхак, мы оба поедем в Люблин».

-Что собой представляет этот молодой человек? — спросил ребе.

-Это же видно.

-Все же скажи, — сказал ребе.

-Я не знаю, — сказал Довид, — как можно рассказывать о ком-нибудь, кроме себя самого, разве что о детях. Если хотите, я расскажу вам о его детстве.

-Расскажи, — ответил ребе.

-В детстве по нему не было заметно, что он станет таким прилежным в учении, хотя в его родном городе, да и далеко вокруг, не было никого, кто мог бы сравниться с ним в силе и тонкости понимания, но об этом никто не знал. Люди жалели его отца, который был выдающийся ученый, что у него такой несмышленый сын. В хедере он внимательно слушал и молчал с задумчивым видом. Мне рассказывал об этом один его приятель. Никто не знал, с каким жаром он отдавался молитве, наоборот, считали его безучастным и вялым в вере, потому что он никогда не приходил к утренней молитве. В городе, где он жил, синагогу сразу после молитвы запирали, а он умудрялся пролезть в окно или через чердак и молился один перед ковчегом. Однажды отец его узнал об этом и был поражен. Раньше он не обращал на сына никакого внимания. Как-то раз он открыл дверь и увидел своего сына лежащим перед ковчегом. Он не вошел, тихо закрыл дверь. С тех пор он внимательно и исподволь наблюдал за сыном. Он заметил, что за обедом сын его просил всегда положить ему побольше, но ел мало, а большую часть еды прятал в карманы или в специально припасенный мешок. Он стал расспрашивать людей и выяснил, что сын каждый раз после обеда уходит в бедный квартал, где к нему сразу сбегаются голодные ровесники и ребята постарше, и он раздает им еду, а после этого учит их тому, что сам успел выучить. Все это отец сложил в сердце своем и ни о чем не допытывался у сына. Он только попросил домашних побольше еды класть ему на тарелку.

Брат отца был бедным служкой при синагоге в одном отдаленном местечке. На самом деле он был одним из тридцати шести скрытых праведников. Ребе, а, кстати, почему говорят, что мир держится на тридцати шести праведниках? Разве в еще большей степени он не стоит на праведниках явных, наших вождях?

-Явные сами стоят на спинах скрытых, — отвечал ребе. — Но даже внутри них самих явленность, помогающая другим, покоится на скрытости. Все, что поддерживает бытие, скрыто. Но рассказывай дальше.

-Этот скрытый праведник, — продолжал Довид, — иногда приходил к брату. Они шли далеко за город, в поля; и беседовали о тайнах Торы. Однажды они взяли с собой мальчика, и он плелся сзади. Они вышли на луг, где паслись овцы. Вдруг они увидели, что животные затеяли схватку за какой-то клочок пастбища. Два барана, наклонив рога, встали друг против друга. Ни пастуха, ни собак не было поблизости. В мгновение ока мальчик вскочил на ноги и через секунду он уже стал властелином этого луга и распоряжался своими подданными. Он развел дерущихся, все затихло. Каждой овце и каждому ягненку был выделен участок, где он мог щипать траву. Но многие животные не торопились приняться за еду, а толпились вокруг мальчика, который гладил их и говорил с ними. «Брат, — сказал служка, — это будет пастух стада».

-Почему же все это время, — спросил цадик, — о нем ничего не было известно?

-Ну, — продолжал Довид, — о детстве я больше ничего не знаю. Впрочем, когда у таких людей кончается детство? Я знаю только, что его женили почти ребенком. В родном городе он уже не мог удовлетворить свою страсть к учению и потому отправился в Апту, в йешиву, которую возглавлял его прежний учитель. Он скоро стал известным. Он знал все лучше всех, и знание это было живым, и он умел им распорядиться, как никто. Никому не было известно, что он преуспел и в тайном знании, которому предавался под покровом темноты один или с каким-нибудь близким другом. Один богатый булочник и шинкарь заполучил его в зятья. Сам он только пек булки, всем остальным хозяйством заправляла его жена, по имени Голделе. В своей могучей памяти она держала подробнейшие сведения обо всех, кто хоть раз останавливался у них, каждый должен был выложить ей всю подноготную. Молодой человек, которого она женила на своей старшей дочери, сразу после свадьбы стал раздражать ее своей непонятностью. Что это за человек, которого ты провела семь раз по кругу и о котором все равно ничего не знаешь? И не то чтобы он был таким уж скрытным; завидев ее, он всегда приветливо улыбался и отвечал на все ее вопросы, но в этом и таилось самое худшее. Ведь когда кто-то пытается утаить что-то, ты нападаешь, взламываешь стены его скрытности с помощью осадных машин и вызнаешь все-таки, что же он пытался утаить. Обиднее, когда человек позволяет спокойно войти в душу и осмотреть все до последнего уголка, и все же ты не можешь ничего найти там. Рано обнаружилось и нечто худшее. Жена булочника присылала молодым, помимо обычной общей ежедневной трапезы, разные лакомства и хорошие вина. И вдруг она узнала, что большая часть присылаемого раздавалась больным и бедным. Людям, которые даже и оценить-то этого не могли! Это было слишком! Она, конечно, гордилась своим зятем, о дарованиях которого много говорили кругом. И, мало того, она надеялась, что такой человек сможет за них походатайствовать и в других мирах. Но теперь она увидела, что он совсем негодящий: кто раздает дорогое вино нищим, не станет ученым. И это еще не все: он часто не ходил молиться вместе со всеми, а прятался в сарае своего свекра, там среди соломы и сена он устроил уголок, где молился со всем жаром своего сердца, когда чувствовал, что душа его готова к молитве. И наконец Яакова Ицхака, который не выражал ни малейшего желания изменить свои привычки, прогнали прочь от родительского стола. Еду ему носила теперь жена.

Но в один прекрасный день случилось то, что всех, а в особенности хасидов, привело в изумление. Вы знаете, конечно, что миква в Апте... Ребе, в чем тайна священного омовения?

-Ты прекрасно знаешь ответ и только хочешь узнать, того ли и я мнения. Скажи лучше сам.

-Хорошо, я скажу, что думаю, хоть ответа у меня нет. Я знаю только вот что: ты спускаешься и спускаешься к воде, все ниже и ниже, и только в самом низу ты склоняешься и ныряешь в глубину. Вот и все, что я знаю.

-И это верно.

-Но я все же прошу вас, ребе, дать ответ.

-Ты прекрасно знаешь, что наши мудрецы говорят, когда толкуют стих писаний: «Омовение Израиля — сам Бог».

-Нет, я все же не совсем понимаю вашу мысль, ребе.

-Погружение я имею в виду, Довид, полное погружение. Но никому, кроме ангелов, не дано погружаться по-настоящему. Выполнив свою службу, они погружаются в огненный поток и выныривают оттуда только для служения же. Только во время служения ангел становится собой, то есть тем единственным, кто может исполнить порученное ему,

и никто другой этого исполнить не может. Только в служении он обретает личность и перестает быть огненной рекой. Мы же погружаемся не в огонь, а в воду. Она не губит нас, но и обновления мы не знаем. И, погрузившись, мы остаемся самими собой. Но надо погрузиться так, чтоб над поверхностью ни волоска не было, и оставаться под водой, сколько сможем, не дыша. Это в наших силах. А теперь рассказывай дальше, Довид!

-Миква в Апте, — продолжал Довид, — имеет глубину в девяносто ступеней. Ни о каком подогреве воды и речи быть не может. Большую часть года она вообще покрыта льдом, и, чтобы окунуться, нужно его разбивать. Хасиды не ходят туда поодиночке. Обычно они спускаются группами человек по десять. Прежде чем спуститься, они разжигают небольшой костер, чтобы сразу после погружения согреться. Яаков Ицхак никогда не ходил с ними. Он вставал перед полуночью, шел в микву один, спускался туда, не зажигая света, возвращался домой, пел полунощные молитвы и затем на долгие часы углублялся в тайное учение.

В то время недалеко от миквы жила одна женщина, которая ночами пекла крендельки, чтобы пораньше утром отнести их на продажу. Она наблюдала некоторое время за Яаковом Ицхаком и стала оставлять перед входом в купальню чан с кипящей водой, в который окунала, прежде чем поставить в печь, тесто, чтобы он мог хоть немного согреться. И он не пренебрегал этим, поскольку никогда не был склонен, подобно мне, к умерщвлению плоти. Торговка долго молчала об этом, но потом рассказала соседке, вскоре об этом узнало все местечко. Тогда хасиды снова признали его своим, а свекор упал в ноги и просил у него прощения.

Вскоре он оставил местечко и стал меламедом, детским учителем, переходящим из деревни в деревню. В одном таком местечке дети рассказали мне о нем. Они сказали: « Тут есть такой человек, с которым ты должен познакомиться», — и так я с ним познакомился.

-Но почему же, — спросил ребе, — ты не приводил его ко мне до сих пор?

-Я пытался много раз, — отвечал Довид, — потому что я видел, что после стольких лет учения он нуждается в том, чтоб его вывели на верный путь. Но он всегда отмалчивался, когда я говорил об этом. Он упрямый парень. Ему не нравится подчиняться чужой воле, но и своей тоже, ему нужно их слияние. Праздник Суккот Яаков Ицхак провел в моем доме. Когда я, не ожидая ответа, предложил ему: «Поедем вместе в Люблин!» — он посмотрел мне в глаза. «Поедем!» — сказал он.