Вот еще отрывок из заметок реб Вениамина из Люблина. Он относится к 1807 году.

Люблинский ребе велик. Несомненно, многое в его характере и поведении кажется непостижимым. Иногда кто-то пытается восстать против него, потому что полагается на свое понимание вещей. Но в конце концов повинуется, пусть и не меняя своей точки зрения, потому что нельзя не повиноваться огромной силе, которой Господь одарил это существо из плоти и крови.

В последние годы ребе сделал несколько очень странных высказываний. Так, однажды во вдохновенной речи он точно назвал день и час прихода Мессии. Когда его спросили об этом позже, он сказал, что ничего не помнит. В другой раз при нем вычисляли наступление «последнего времени» — тогда он выразился так: «Сын замечает нечто в поведении отца, что кажется ему неподобающим. Может ли он осмелиться упрекнуть его? Он может только сказать: "Отец, разве неправда, что в Торе есть такое и такое место?" Так происходит и с цадиками нашего поколения, которые слишком нетерпеливо жаждут искупления. В каком-нибудь стихе Писания они находят указание на то, что Мессия придет в такой-то год. Тогда они показывают этот стих Отцу и говорят: "Отец, разве не правда, что в Торе есть такое и такое место».

С этой точки зрения становится понятным одно его замечание годичной давности, которое я тогда не записал. Но предварительно я должен рассказать, что послужило поводом к этому.

Известно, что ребе Менахем Мендель, после того как он поселился в Риманове, по какой-то необъяснимой причине поехал вдруг в город Приштык, где жил его тесть, и остался там на целый год.

Потом он вернулся в Риманов и только теперь почувствовал, что на самом деле может стоять во главе своих хасидов. И он осуществлял это с предельной суровостью. Я не говорю уже об абсолютной честности, которая требовалась от всех, принадлежавших к его общине (так, все весы и все эталоны проверялись в последний день каждого месяца во всех еврейских магазинах), но настоятельно не рекомендовалось даже простое удовольствие от земных радостей. Среди других ограничений ребе Менахем Мендель запретил даже приглашать музыкантов на свадьбы. Но строже всего он относился к тому, как одеваются его люди. Мужчины еще легко отделались — им не разрешалось носить только воротники и еще какие-то мелочи. Предписания, данные женщинам, были гораздо строже: он вообще считал, что им надо знать свое место. Они могли доить коров только под присмотром мужчин, не могли самостоятельно выезжать из города, а также сидеть на улицах в субботу и другие праздники, и так далее. Девушкам запрещено было вплетать ленты в прическу и завивать волосы. Замужним женщинам нельзя было носить вышитые серебром головные платки на людях, а также никаких немецких блузок, модных сандалий и вообще никакой пестрой и изукрашенной одежды. Портных, которые шили модные наряды, наказывали штрафом. Все эти ограничения ребе основывал на проклятиях пророка Исайи, обращенных против надменных сердцем дочерей Сиона, носящих браслеты, цепочки на ногах, серьги, ожерелья и прочие украшения.

Ребе Менахем Мендель не успокоился, введя все эти запреты в Риманове и его окрестностях. Он разослал послания всюду, требуя их повсеместного применения. Когда такое послание пришло в Люблин, наш ребе был возмущен.

«Дочери Израиля должны украшать себя, — сказал он, — особенно сейчас, когда грядет время великой радости».

Разумеется, надежда на приход искупления не была слабее в сердце Менахема Менделя. Разница заключалась в том, что ум нашего ребе постоянно был направлен на созерцание света, спрятанного во тьме, и он уповал, что свет этот рассеет тьму в конце концов, а Менахем Мендель полагал, что силы мрака одержат победу прежде, чем зерна света сумеют в нем укорениться. Этот тайный свет, по его мнению, должен поддерживаться в величайшей чистоте. В то же время силы тьмы будут возрастать до своего предела, пока на земле не останется ничего противостоящего этим всепобеждающим силам, кроме тихого и, по воле Божьей, беспомощного до времени света. Тогда и только тогда сойдет к нему Божественный свет и даст способность к сопротивлению. Эту доктрину я сам слышал из уст ребе Гирша, часто гостившего в Риманове. Даже имя его, означающее «слуга», было передано ему там его тезкой, знаменитым римановским блюстителем веры и одним из столпов хасидизма. А он знал это учение от самого Менахема Менделя. Когда я был в Пшисхе, я рассказал об этом Еврею. Он выслушал и не сказал ни слова.

Позднее я говорил об этом с ребе Бунимом и ребе Перецом. Ребе Буним сказал:

-Написано: «Он поставил пределы тьме». Один Бог решает, как широко дано в каждый период времени распространиться тьме.

Ребе Перец посмотрел мне прямо в душу своими сияющими глазами и сказал:

-Свет остается чистым до тех пор, пока не замыкается в самом себе.

Есть нечто в связи с этим учением Менахема Менделя, что должно быть упомянуто здесь. Как и наш ребе, он полагал, что долг хасидов — влиять на ход событий в мире. И, как наш ребе, он считал обязанностью хасидов превратить Наполеона в Гога. Но способ достижения этой цели был у них различен. Менахем Мендель считал, что достаточно молиться и взять на себя духовный риск, чтобы помочь Наполеону завоевать мир.

Сейчас я расскажу о том, что случилось этой весной. Речь пойдет о чудесном. Потомки, если прочтут мои записки, возможно, с трудом поверят в такие вещи. Но я приведу имена свидетелей — людей, достойных всяческого доверия. Один из них — ропшницкий ребе Нафтоли. Он поведал мне об этом, когда я гостил у него летом, и уверял, что видел все это своими глазами. Другой — старый мой друг реб Шломо, внук ребе Элимелеха, — сам участвовал в этом событии и рассказал о нем. Реб Шломо был послан в Риманов нашим ребе с письмом и привез ответ на него.

Прежде всего позвольте напомнить, что вера в то, будто спасение придет именно в пасхальную ночь, была глубоко укоренена в душе Менахема Менделя. Я уже говорил, что в юности он много странствовал, был даже в Испании, и там однажды праздновал Пасху в подземной пещере вместе с одним испанским евреем. Когда они там сидели, в пещеру вдруг проник свет такой силы, что они испугались, и в тот же самый миг кубок с вином, предназначенный, как велит обычай, Илии, бродящему по земле, вдруг поднялся, как будто кто-то поднес его к губам, и опустился затем пустой. С того дня ребе Менахем Мендель утверждал, что Илия в одежде вестника придет в день искупления в ту самую ночь, когда Израиль спасся из Египта.

В этом году в ночь перед праздником Песах Менахем Мендель вместе с верными пек мацу. Реб Нафтоли стоял рядом с ним. Когда он заталкивал в печь листы с тестом, каждый раз настойчиво бормотал: «Так же толкнем их на Вену! Так же и на Вену!» Реб Нафтоли с трудом разбирал слова. А когда понял, воскликнул: «Как нечистое может готовиться с чистым?!» — и вынужден был бежать от разгневанного ребе. Вскоре он узнал, что за день до Песах Наполеон решился пойти на Австрию, а еще позже — что он завоевал Вену, и в это же самое время польские войска под командованием Юзефа Понятовского вошли в Люблин.

Сразу же после праздника реб Нафтоли поехал в Козницы и там рассказал об этом Магиду, о котором знал, что он — страстный противник Наполеона. Магид промолчал. Нафтоли вернулся в Люблин и там рассказал все это нашему ребе. Тот сразу же послал гонца в Могильницу, где жил ребе Яаков, сын ребе Элимелеха, и просил его сына Шломо приехать к нему. А когда тот приехал, он послал его с письмом в Риманов к Менахему Менделю. Рассказывают, что письмо было таким: «Написано: «И сыны Всевышнего — все вы». Не должно быть, чтобы сыны Высочайшего работали с противоположными целями. Для меня, как и для вас, очевидный знак свыше — то, что Бог сделал этого человека таким могучим. Я, как и вы, делаю все, что в моих силах, чтобы из него вышел Гог, как предсказано в пророчествах. Но никому не дано знать, каким образом триумфы и поражения этого человека связаны с искуплением. Мы не должны бороться ни на одной стороне. Я не всегда думал так, но признал свою ошибку. Наша единственная цель в том, чтобы атмосфера все больше сгущалась, чтобы напряжение не падало. Это — наша общая задача. Каждый может в сердце своем стремиться к своей цели, но направление должно быть одним. Давайте заключим союз для достижения этой цели».

Когда Менахем Мендель получил это письмо, он приказал посланцу ответить следующее: «Будет как вы хотите, ведь всем известно, что Святой Дух почиет на вас. Я не могу изменить свое сердце, но я изменю свои намерения и не буду делать ничего без вашего согласия».

Нет свидетелей тому, что я хочу рассказать дальше, однако мне это известно от верного человека. Это касается третьего сына ребе, по имени Цви, который с начала года записался в австрийскую армию. Когда он пришел попрощаться с отцом, тот сказал: «Когда ты увидишь императора Наполеона, поприветствуй его от моего имени».

Юноша не понял этих слов, но расспрашивать не осмелился. Когда Наполеон устроил смотр австрийских полков в Вене, он тоже был там. Солдаты остановились, и Цви оказался внезапно лицом к лицу с Наполеоном.

Наполеон подозвал его и велел назвать себя. Не осмеливаясь передать привет от отца, он ответил: «Я — сын люблинского ребе». Император рассмеялся и сказал: «Передай твоему отцу, что я его не боюсь».

Не прошло и недели, как в первый день праздника Шавуот, день Откровения, Наполеон потерпел первое поражение на дунайском острове.

Скоро русские заняли Люблин. Они делали вид, что союзничают с Наполеоном, но никто не верил в это. Ребе вышел им навстречу и долго смотрел на них. «Все они послужат нашему делу», — сказал он.